Талочкин. 90

До последнего дня Леонид Прохорович, или Леня, как его ласково называли друзья, был одержим сперва своим проектом, а потом и его воплощением — музеем «Другое искусство» в Музейном центре Российского государственного гуманитарного университета в Москве. Просуществовал этот музей при Талочкине четыре с небольшим года (два из которых мы перевозили произведения из его квартиры в РГГУ), а затем еще 12 лет без него. Пока Леонид Прохорович был жив, он заглядывал в «Другое искусство» по несколько раз в неделю. Но далеко не всегда бывал в залах: ему важнее было общаться с нами — с людьми, которые вместе с ним занимались его детищем.

Талочкин был самозабвенным коллекционером московского андеграунда, для него это было не просто делом жизни, а самой жизнью. Как он говорил, «жизнью, прожитой с художниками». Художники были его друзьями и ценили его за искреннюю любовь к их творчеству, а также за смелость — ведь в брежневские застойные времена развесить на стенах картины нонконформистов было определенным жестом. Тогда это был фактически «мир без денег»: трудно представить, но коллекция, в которой множество работ — настоящие шедевры — собрана целиком из даров. В 1960—1970-х вся комната на Новослободской, в деревянном доме с пятиметровыми потолками, была увешана картинами, которые Талочкину подарили друзья-художники. У него было все самое лучшее: барак Оскара Рабина («Оптимистический пейзаж», 1959), невероятный камень-редимейд в гипсовом обрамлении Дмитрия Плавинского («Камень Острова Путятин. Японское море», 1974), карты Владимира Немухина, цветы Владимира Яковлева, акварели Анатолия Зверева, геометрические абстракции Михаила Чернышева, объекты Вячеслава Колейчука… Одна из редких покупок в коллекцию, и то за смешные деньги — ранние работы Михаила Рогинского, которые художник продавал перед эмиграцией. Талочкин влез в долги, но стал обладателем красных «Двери» (1965) и «Стены с розеткой» (1965), «Метлахской плитки» (1965), «Кафеля» (1966), «Мосгаза» (1964), натюрмортов и некоторых других работ. Благодаря этим приобретениям именно у него оказался целый корпус произведений Рогинского. Не менее удивительна история о том, как Леонид Прохорович стал обладателем двух скульптур Эрнста Неизвестного. Одну из них он обнаружил забытую грузчиками в сугробе после отъезда Эрнста в эмиграцию, другую — у старьевщика, которому наврал, что сделает из нее молоток.

Я перечислила лишь несколько имен. Всего же к моменту открытия музея Талочкин собрал около 2000 произведений.

Он был из «поколения дворников и сторожей» — в начале 1960-х учился на инженера, переходил из вуза в вуз, а потом легко бросил должность в конструкторском бюро, чтобы уделять как можно больше времени искусству. Для этого нужно было меньше работать, и он подавался в вахтеры, сторожа, лифтеры, грузчики — туда, где можно было «работать сутки через трое». Идеальная схема, чтобы успеть сосредоточиться на том, что действительно интересно. Несостоявшаяся карьера и низкооплачиваемый труд его совершенно не смущали — в выходные он занимался любимым делом, и многие его друзья-художники жили так же.

Даже собрав уникальную коллекцию, в 1990-х — начале 2000-х Талочкин продолжал жить на пенсию и есть гречневую кашу, а еще «заработал» панкреатит от дешевых супов с лапшой, которыми его снабжал знакомый бизнесмен — ведь если экономить на еде, можно тратить деньги на что-то более важное.

Леонид Прохорович был человеком удивительным. Как говорят, «таких сейчас уже не делают». Это была невероятная смесь тонкого интеллектуала с великолепной памятью, весьма неординарным чувством юмора и внешнем видом хиппи. На людей он производил сильное впечатление. Высокий, статный, с длинными седыми распущенными волосами и окладистой бородой, с зычным голосом, который традиционно перекрывал вернисажный гул. Всегда в джинсах; в зависимости от сезона менялись местами свитер и футболка, часто появлялась надетая для удобства жилетка «а-ля Вассерман», а если нужно было нарядиться — джинсовая рубашка.

Когда в РГГУ приехало телевидение брать у Талочкина интервью, корреспондент, увидя его, громко вскрикнула от радости: с какой колоритнейшей натурой ей предстоит работать! А студенты звали его Дедом Морозом. И правда — был похож.

Что было в Талочкине прекрасно, так это то, что он был совершенно не советским человеком, хотя жил и формировался в «Совке». В то же время он понимал, что гору не свернешь и иногда лучше молчать. Много раз в ответ на мое возмущенное недоумение по поводу описанных им ситуаций из прошлого он говорил: «Ты не понимаешь, ты тогда не жила, и ты никогда этого не поймешь». А еще любил повторять: «Страна такая!»

Демократические перемены были для Талочкина необычайно важны. В конце 90-х формировались многие культурные институции, и у него, наконец, появилась надежда на реализацию своего проекта.

Он был мастером устного жанра — пленял людей своими рассказами. Говорил много, но очень интересно. А вот статьи писать не хотел: подозреваю, что ему было просто скучно этим заниматься. Но именно он стал архивариусом московского андеграунда, скрупулезно фиксируя подпольную художественную жизнь, ведя дневники, описывая события в письмах уехавшим в эмиграцию друзьям (причем он отдавал себе отчет в том, что эти письма — история, и потому печатал их на машинке под копирку).

Талочкин обладал недюжинной фантазией. Избегая занудных искусствоведческих разговоров, часто создавал свою легенду вокруг произведения, да так, что художники, немало удивляясь, соглашались с ней как с гениальной трактовкой, — ведь современное искусство тем и интересно, что дает свободу интерпретаций.

Когда через год после его смерти вышел фильм Тима Бертона «Большая рыба» (Big Fish, 2003), я поняла, что это фильм о Талочкине. Главный герой рассказывает сыну невероятные истории из своей жизни, а когда в конце фильма он умирает, на похороны приходят те самые персонажи из его удивительных сказаний, и мы узнаем, что все это было правдой, лишь немного приукрашенной.

Когда открывали музей «Другое искусство», художник, перформер и музыкант Герман Виноградов принес в подарок Талочкину букет роз и голубые ласты и сказал: «Когда тебе все надоест, Леня, надевай ласты и уплывай отсюда в окно». Незадолго до смерти Талочкина ласты, лежавшие как арт-объект на лестнице музея, исчезли. В этом нет мистики: их попросту кто-то украл. Но это не главное. Главное — удивительная история.

Надеюсь, им теперь хорошо вместе, Лене и Гарику. Они наверняка там веселятся от души.