Винзавод и пилы Петра Белого
Завершившаяся в ЦСИ Винзавод выставка «НИИ Архив. Это было со мной» сопровождалась каталогом (издательство «МВК Эстейт»), где каждый из представленных в экспозиции художников рассказал о роли Винзавода в его карьере. С любезного разрешения издательства публикуем текст Петра Белого о путешествиях из Петербурга в Москву, брутальной лирике и пилах.
Петр Белый. Пауза. 2011–2025. Сталь, акрил, арматура. Инсталляция на выставке «НИИ Архив. Это было со мной» в ЦСИ Винзавод. 2025. Фото: Денис Лапшин. Courtesy Винзавод
Винзавод был огромной стройкой, когда я там оказался в первый раз. Возникновение его совпало с выходом на художественную сцену поколения Х, художников, к которым я принадлежу, постперестроечников. Брутальность, которая сопровождала становление современного русского искусства, и грохот стройки были созвучны друг другу. Дорога на Винзавод, вонь Курского вокзала, ресторан «Гладиатор», залитый водой и грязью бетонный туннель были как бы прелюдией к миру белого куба.
В момент своего рождения Винзавод стал для меня главной площадкой современного искусства. Потом появились и другие, но вначале он был эпицентром, местом силы, особенно для не москвича, лакуной, где ты оказываешься в своей среде, где можно посидеть несколько часов перед поездом или появиться рано утром и встретить знакомых.
Художественные традиции Петербурга (а затем Ленинграда) и Москвы всегда существовали достаточно автономно. Связей почти не было. Исключения, например, то, что ленинградец Евгений Рухин в 1970-х был одним из организаторов «Бульдозерной выставки» в Москве, скорее подчеркивали эту «размежеванность». До сих пор это как бы две отдельные субкультуры. Сокращение разрыва между ними совпало с появлением Винзавода. Петербуржцы стали ездить в Москву «покорять столицу». Мне всегда нравилось бывать в Москве, хотя люблю я Петербург больше. Винзавод запустил механизм, который оживил или даже создал связи, вовлек в свою орбиту региональных авторов, дал им место в московском художественном мире. За двадцать лет уже «протоптались дорожки», перемещения из Петербурга в Москву можно даже не заметить — поездки стали привычкой. И одна из тропинок по-прежнему ведет на Винзавод.
Такой выезд всегда значит для художника многое: оформленная, вытащенная наружу идея обкатывается, обретает выставочную форму. Мой жанр довольно консервативен — инсталляция, управление пространством. Вербализация концепции работы играет здесь меньшую роль. Как правило, зритель сам угадывает, о чем речь. Текст-подсказку (по словам критика Глеба Ершова, «текст — костыль для слабовидящих») я пишу сам, воспринимая его как отдельный жанр художественной прозы или белого стиха, скорее дающего дополнительный эмоциональный вектор восприятия работы, чем разъясняющего ее суть. Хотя при общей отстраненности взгляда текст может быть довольно конкретен, объект в нем узнаваем. Что касается места экспозиции, для меня оно часто играет ключевую роль, раскрывает смысл проекта, в том числе в кураторской практике. Заброшенный завод или что-то для искусства, изначально не предусмотренное. Таким было, например, здание бывшего засекреченного конструкторского бюро «Сигнал», одноименный выставочный проект в котором стал довольно значимым и даже получил премию «Инновация».
В середине 2000-х у меня был период осознания себя как художника-инсталлятора. Я купил фургон, грузил в него искусство, или, скорее, то, что должно было в него превратиться, — фанеру, бетон, резину, сталь, инструменты, разный мусор, и ехал в Москву. Татлинское «от мольберта к машине» в моем случае стало буквальным. Иногда в Москве я делал несколько проектов подряд, пользуясь тем, что все составляющие были с собой. В общем, был как улитка, которая носит свой дом на себе. Обычно мне помогали мои друзья — художники Юра Штапаков и Саша Теребенин. Помогали с радостью, им тоже все было интересно и ново, хотя оба они старшего поколения. Было ощущение, что мы находились внутри чего-то большого, растущего, происходящего сейчас. Жили в Москве в разных местах, часто в квартире-гостинице Государственного центра современного искусства или в скульптурной мастерской у друзей в Измайлово, напротив парка. Проектов становилось больше и больше. Не только в Москве. Я много строил инсталляций в Перми, там тогда открылся музей современного искусства, в Красноярске, в Екатеринбурге. Возникли международные проекты, колесил на грузовике по Европе, ощущая себя полноправным членом мирового арт-сообщества. Такое было время. Сейчас оно прошло. На самом деле слово «много» может стать символом того периода. Интенсивность, при некоторой наивности, а возможно, и благодаря ей, российской художественной жизни стремительно нарастала, в ней была определенная утопическая гармония.
В те же годы получилось так, что я стал куратором. Сперва неосознанно — досталось маленькое помещение на Моховой улице в Петербурге, а потом и осознанно. Моя деятельность расширилась, разрослась, одно другому помогало. Галерея «Люда» внезапно стала важной частью жизни, там прошли десятки выставок. В первый год, 2009-й, — почти шестьдесят, будто прорвало невидимую плотину, в Петербурге тогда не хватало живых площадок.
На Винзаводе в разное время я сделал множество проектов, в том числе и кураторских, хотя граница между кураторскими и личными художническими практиками у меня размыта. Основным моим интересом в кураторстве является маргинальное искусство, зона неустроенности, территория, где авторы балансируют на грани отчаяния. Она мне кажется самой интересной в жизни художника. В отчаянии, в попытке вырваться из пропасти создаются, пожалуй, самые значительные вещи. Сытое искусство часто теряет нерв, становится респектабельным продуктом; такая утрата не идет на пользу творчеству, хотя бывает по-разному. В целом моя позиция как художника и как куратора — совмещение минималистического, довольно прохладного языка с меланхолией. Брутальная лирика.
Годы с примерно 2005-го по 2020-й я считаю временем расцвета свой художественной деятельности. Несколько магистральных сюжетов, родившись в тот период, существуют до сих пор. Если представить себе карту моего творчества в виде линий метро, где остановки значат развитие и продолжение одной темы, а линии носят разные названия — метафизическая, ностальгическая, текстологическая, апокалиптическая, то линия пил продолжается и сегодня, это кольцевая.
Первую серию работ, связанную с пилами, я сделал в начале 2000-х, переживая период расставания с классической русской живописью. Проект назывался «Русский лес». Пилы я брал старые, ржавые, деревенские, с кривыми зубами, сделанные, как правило, вручную. Идея была в сходстве пилы с уходящими в перспективу верхушками елок. Основой для работ служили старые подоконники, покрытые слоями облупившейся краски. Это были облака, а пила — лес. Бесконечное разнообразие пил и подоконников предоставляло безграничные возможности комбинаций для создания пейзажей. Названия тоже давал соответствующие: «Оттепель», «Солнечный день», «Сумерки», «Весна» и т. д. Экспонировались они в том числе и в Русском музее, вблизи от первоисточников.
Постепенно история с пилами стала развиваться, трансформироваться, двигаясь в сторону отказа от нарратива, к минимализму, исчезновению лирического героя. Эта смена оптики привела к тому, что появились гипертрофированные круглые пилы, огромные и страшные. Камерный формат пейзажа сменился на масштабный: страшное черное «солнце», висящее в пространстве, отражаясь на стене разлетевшимся выплеском краски, создавало ощущение глобальной катастрофы, отчаяния и необратимости.
Был еще и промежуточный этап — исследования тени пилы в Музее петербургского авангарда (Доме Матюшина). Своего рода размышление о возможной спиритической составляющей авангарда. Круглые белые столы, над ними на уровне глаз висят огромные пилы, отбрасывающие на столы черные тени. Эти тени интерпретировались мной как «тень» русского авангарда, падающая на искусство XX века, поглощающая умы и души художников. Проект назывался «Зубья».
Выставка с пилами в галерее XL в 2011 году называлась «Прыгалка». Изначально она была инспирирована детскими впечатлениями. Но, как это часто у меня бывает, лирическая составляющая, первый импульс постепенно «выпарились» из инсталляции.
Моя дача находилась под Петербургом, тогда Ленинградом, в Озерках. В начале ХХ века это был респектабельный загород. В привокзальном ресторане на станции Озерки Александр Блок написал стихотворение «Незнакомка». А в доме недалеко от вокзала в 1906 году эсеры повесили попа Гапона. В мое время, в конце 1970-х — начале 1980-х, Озерки превратились в предместье города. Рассыпающиеся особняки в стиле модерн перемешались с индустриальной окраиной, асфальтовым заводом, складами и небольшими сосновыми рощами. Заброшенный карьер 1930-х, наполненный водой, был излюбленным местом моего купания. В него были свалены старые бетонные плиты, и мы обожали с них прыгать в воду, там же происходила рыбалка. Вокруг карьера были устроены разные самодельные развлечения. Одно из них — «прыгалка» — как раз и послужило точкой отсчета для моей инсталляции. Это была доска, положенная на автомобильные покрышки и прижатая небольшой бетонной плитой. С нее можно было, сильно оттолкнувшись, прыгнуть в воду. По берегам карьера «прыгалок» было несколько, одинаковой конструкции. Напротив, на берегу карьера, стоял огромный бетонный элеватор. Летом такая смесь остатков леса и индустриального мусора детям была в самый раз. Пахло асфальтом и летали голубые огромные стрекозы. Мы ходили за грибами в маленький лесок между железной дорогой, карьером и асфальтовым заводом. Потом в Озерках появилось метро, особняки эпохи модерн в основном сгорели во время перестройки и были построены современные дома. Сгорела и сама станция Озерки. Как-то я оказался в том районе, уже будучи взрослым, в 2009 году. Решил погулять вокруг карьера и вдруг увидел «прыгалки» моего детства. Они никуда не делись, остались на своих местах, только «обросли» ржавыми мангалами и пластиковыми бутылками.
Я в то время читал Гройса и Беньямина, размышлял о природе копии и оригинала. Мне показалось, что «прыгалка» — это оригинал. А если два примерно одинаковых оригинала поместить в выставочную среду, какой из них окажется оригиналом? Или два одинаковых объекта превратятся в один оригинал? Я гулял вокруг карьера и размышлял об этом. Потом мне захотелось сделать две «прыгалки» в одном зале, но при этом не повторяя до конца функциональных свойств «прыгалки». Поскольку в то время я в основном делал инсталляции из огромных пил, пилы «влились» в идею «прыгалки». С одной стороны, усиливая гротескность кучи мусора — шина, доска, бетонная плита, с другой — участвуя в формировании композиционного ритма проекта, а с третьей — рифмуя инсталляцию «Прыгалка» с основной темой моей работы на тот момент.
Выставка «Это было со мной» носит очевидно мемориальный характер. Инсталляция «Пауза» для этой экспозиции встраивается в общую тенденцию моей работы 2025 года — это проект-воспоминание. Большинство моих последних работ повторяет, варьирует или развивает старые идеи. Возможно, такая обращенность настоящего в прошлое призвана компенсировать дефицит реальности. Пустота текущего подводит нас в поисках идентичности к воспоминаниям, повторению старого, некогда состоявшегося. Неизменное же в образе круглой пилы — ряд острых зубов, черное страшное «солнце». Технологическая изощренность формы, бесконечный ритм, символ стремительной ротации, а также состояние оцепенения, в котором часто оказывается человек, завороженный этим бесконечным вращением. Застывший амок, символ глобального ужаса.
