Захи Тентехар:

Я пришла в искусство не в один миг, но в то же время шла к нему и не слишком долго. Сейчас мне 36, а зарабатывать творчеством я начала примерно девять лет назад.

Однажды меня пригласили сделать перформанс для групповой выставки. Я не смогла его реализовать и предложила вместо этого видеоработу. Так появилось мое первое произведение. Вскоре последовали другие приглашения, что и сформировало меня как художницу.

По сути, мое знакомство с искусством началось в глубоком детстве. Я родом из индейской общины, и у моей этнической группы [тенетехара‑гуажажара] много ритуальных и церемониальных практик. Моя мать была шаманом — как мы это называем, pajé [паже]. Она пела. И это тоже было перформансом. Так что я уже тогда соприкасалась с миром сценического искусства — перформанса, сторителлинга, а также с ремеслами — плетением корзин и нательной росписью, которые практикует мой народ. Для меня все это и есть подлинное искусство. Думаю, сегодня я просто переношу то, что и так существовало в моей культуре, в контекст современного художественного мира, к которому теперь принадлежу.

Для меня любое искусство — будь то визуальное произведение или процесс его материального воплощения — является ритуалом. Монтаж выставки — это тоже своего рода исполнение. Как и создание перформанса, видео или инсталляции, как выступление на публике. В рамках своего подхода я пытаюсь донести, что сам процесс творчества ритуален.

Я стараюсь помещать свою критику в общечеловеческий пласт, а не просто критиковать технологии, вторгающиеся в жизнь индейских народов. Технологии не остановятся и будут всё стремительнее обновляться. Мы эволюционируем и, с моей точки зрения, в будущем сами станем машинами. Мы существуем в обществе, обслуживающем нами же созданную систему. Но очевидно, что эта система, творение человеческих рук, уже вышла из-под контроля. Созданная технология готова превзойти в интеллекте человека.

Меня тревожит эволюция технологий и наше развитие как человечества. Именно это я вкладываю в концепцию «машины предков» (máquina ancestral): новая машинная сущность — наше будущее, где мы всё больше механизируемся, служа созданной нами системе.

Но именно из-за этого у человека возникает потребность вернуться к истокам. Речь не обязательно обо мне самой, ищущей индейские корни — у меня с ними и без того тесная и прочная связь. Скорее я пытаюсь говорить от лица человечества в целом, которое стремится отыскать свои истоки, своих предков, свои архаические знания, свою исконную, подлинную сущность. Я убеждена, что следующим поколениям будет все труднее устанавливать связь с культурами предков. Вот что меня беспокоит. И я включаю в этот контекст и себя, потому что тоже являюсь частью общества.

Да, так и есть. Мы можем улучшить отдельные условия нашей жизни, но не существует способа все обратить вспять. Вернуться назад невозможно. Технологии будут развиваться, их уже не откатить. К тому же сегодня мы зависим от них, технологии необходимы, чтобы жить и выживать.

Поэтому я считаю, что нам нужно адаптироваться к ним, но не позволять себя контролировать. Мы должны направлять машину, а не она нас. В некотором смысле все технологично, включая дерево и землю. Поэтому я думаю, главное — не потерять себя и сохранять ясное понимание того, что мы создаем. Находить способ управлять своим творением. Я легко могу представить себе машину, которая поглощает своего творца. Понимаете?

Что касается второй части вашего вопроса, то мне нравятся технологии, и я стараюсь использовать все лучшее в них, чтобы донести свои идеи до общества. Долгое время была недопустимой сама мысль о том, что коренные народы тоже в состоянии творить, что мы тоже изобретательны. До сих пор живо предубеждение, будто творчеству коренных народов недостает утонченности. Поэтому в своей работе я придерживаюсь определенного перфекционизма и смешиваю разные художественные языки: ведь я одновременно художница, актриса, пишу, придумываю картинку, звук.

По поводу настройки фокуса… Я думаю, мы, будучи существами, прирученными тем, что сами создали, действительно должны постоянно настраивать наше зрение. Этот фокус можно менять по мере необходимости — почти как очки с диоптриями. Я сама ношу очки, но сняла их перед разговором с вами. В них я вижу немного четче, и моим глазам становится легче. Так же для меня работает и искусство. Оно как увеличительное стекло, как отдых для наших глаз и одновременно возможность настроить зрение, чтобы вновь видеть яснее.

Я считаю, что, когда индигенный художник привносит свою идентичность, культуру и философию жизни в искусство, он уже по определению защищает свой народ. Даже если я не говорю о коренных народах напрямую (хотя все мои работы так или иначе о них), я уже защитница. Своим искусством я защищаю коренные народы, наше право бороться за климат, за сохранение нашей природы, наших земель, за демаркацию территорий. Ведь чем больше людей узнаёт о коренных народах и говорит о них, тем больше внимания привлекается к нашим политическим проблемам.

Я выбираю не молчать, поскольку являюсь носителем знания своих предков, носителем определенной чувствительности. И быть современным художником сегодня значит использовать язык, который не так широко известен. То, что я привношу этот язык, эту чувствительность, этот способ коммуникации в наше урбанизированное общество, — уже само по себе политический и активистский жест. Так я делаю зримыми народы, которые очень нуждаются в том, чтобы их увидели.