Юрий Борисов. Луи Арагон, Марк Шагал — и другие встречи в Париже
Юрий Борисов — Чрезвычайный и Полномочный Посланник СССР, профессор Дипломатической академии министерства иностранных дел. На страницах журнала «Международная жизнь» он рассказал о непростой работе советника по культуре посольства СССР в Париже, встречах с художниками и хранителями их наследия, а также о том, какова роль чиновника в судьбах искусства. Сегодня мы публикуем фрагменты из этих воспоминаний.
Зинаида Серебрякова. Париж. Люксембургский сад. 1930. Бумага, акварель, темпера. Фрагмент. Калужский музей изобразительных искусств
Предложение поехать во Францию советником по культуре посольства СССР я получил, проработав много лет в московском Институте международных отношений. Вся моя научная деятельность была связана с Францией, ее внутренней и внешней политикой, дипломатией. И вот теперь неожиданно появилась счастливая возможность непосредственно познакомиться с жизнью этой страны. Я принял предложение и проработал в Париже с 1971 по 1979 год.
Это время, используя известную формулу генерала де Голля, нередко называют периодом «разрядки, согласия и сотрудничества» в советско-французских отношениях. Культурные связи обеих стран тоже плодотворно развивались, несмотря на то, что министерская чехарда, пришедшая в те годы на смену прежней стабильности, сказалась и на министерстве культуры (ранее, при де Голле, в течение десяти лет им бессменно руководил известный писатель Андре Мальро). Естественно, что это осложняло и без того трудное положение театральных и музыкальных коллективов, музеев, книгоиздательств страны. На развитие национальной культуры ассигновались скромные средства, не отвечавшие реальным потребностям.
Несмотря на это, в культурной жизни Франции возрастали благоприятные предпосылки для развития сотрудничества между нашими странами. Творческая молодежь стремилась к демократизации всех форм искусства, приближению его к народу. Во многих французских городах действовали народные дома культуры, привлекавшие сотни тысяч зрителей.
Советско-французские культурные связи заметно набирали темпы, получали подлинно народный характер. От прекрасных залов Гранд Опера и Дворца конгрессов в Париже, от построенных еще римлянами амфитеатров в Ниме и Арле до скромных рабочих бараков (подчас это было пределом возможностей для местных отделений общества «Франция — СССР») — повсюду на французской земле люди с живым интересом знакомились с богатствами советской многонациональной культуры.
Вполне понятно, что разного рода хлопот у советника по культуре всегда было по горло. За восемь лет пребывания в стране не могу вспомнить и дня, включая выходные и праздники, свободного от всяческих неотложных дел — больших и малых: приезды художественных коллективов, обмены между Лувром и Эрмитажем, советский кинопрокат, переговоры в Министерстве иностранных дел Франции и еще многое другое. В столице и других городах выступали лучшие балетные и оперные коллективы Москвы, Ленинграда и других советских городов, известные ансамбли, мастера советского цирка, композиторы и музыканты, блиставшие многоцветием талантов, тематики и жанров. А на советских сценах с успехом гастролировали артисты парижской оперы и марсельского балета, драматических театров «Комеди франсез» и «Ателье», выступали симфонические оркестры, эстрадные певцы и другие французские исполнители.
***
В круг основных обязанностей советника по культуре входит подготовка встреч нашего посла с официальными лицами. Мне, в частности, довелось участвовать в переговорах с несколькими министрами культуры Франции, в том числе с Жаком Дюамелем и Морисом Дрюоном. Запомнилась первая встреча посла СССР С. В. Червоненко 17 июля 1973 года с М. Дрюоном. Мы знали его не только как автора известной серии исторических романов под общим названием «Проклятые короли», но и как государственного и общественного деятеля, дружественно расположенного к нашей стране, несколько раз побывавшего в Советском Союзе.
В ходе беседы речь зашла о традициях советско-французского боевого сотрудничества, о движении Сопротивления. Дрюон рассказал о том, как в годы войны он стал одним из создателей знаменитой французской «Песни партизан». «Вы патриоты, и мы патриоты. — подчеркнул он. — Вы любите русскую землю, мы — Францию. В военные годы каждый из нас сражался за независимость и свободу своего народа. Это нас сблизило. Но все же лучшее средство понять друг друга — культурный обмен. Толстой привил французам любовь к России, a Бальзак русским — любовь к Франции. Герои Толстого — мои друзья, герои Бальзака ваши друзья. То же самое я отношу к Пушкину, Гюго и Чехову».
Эти слова М. Дрюона послужили хорошим началом для содержательного разговора о перспективах развития культурных связей наших стран, о расширении их географических рамок и вовлечении в их орбиту жителей так называемой провинции. Собеседники высказались за обмен не только крупными оперными и балетными, драматическими и музыкальными коллективами, но и отдельными выдающимися дирижерами, композиторами, артистами, художниками, особенно молодыми талантами. С присоединением Советского Союза к Всемирной конвенции об авторском праве, справедливо заметил Дрюон, откроются новые возможности для расширения творческих контактов между советскими и французскими писателями и издателями.
Вопрос о массовых аудиториях во Франции имел для нас важное практическое значение. Богатство и разнообразие советской культуры привлекали заинтересованное внимание самых различных слоев французской общественности. Однако этот интерес требовалось подкрепить организаторской деятельностью посольства. На заседаниях смешанной советско-французской комиссии по культурным связям, которая собиралась один раз в два года, определялись в межгосударственном протоколе основные направления и условия культурных обменов. Но этим дело не ограничивалось. В связи с конкретными проблемами культурного сотрудничества двух стран постоянно возникали всевозможные вопросы — технического оснащения зрительных залов, состава аудитории, условий труда и быта наших артистов и многое другое.
Зачастую происходили различные казусы, для решения которых было необходимо оперативно и квалифицированно ориентироваться в финансовых, налоговых, административно-консульских и других тонкостях. Когда, например, мэрия Парижа разрешила установить на бульваре Сен-Жермен памятник Тарасу Шевченко, на нас обрушилась целая лавина проблем: подготовить документы для французской таможенной службы, выяснить — возьмут ли на себя муниципальные власти столицы расходы по сооружению фундамента, даны ли указания полиции об охране торжественной церемонии от возможных враждебных вылазок со стороны различных антикоммунистических элементов и т. п.
К сожалению, не раз бывали у нас осложнения с французскими властями, причем, увы, в том числе и по нашей вине. Не секрет, что в те времена в центральных учреждениях в Москве, занимающихся вопросами культуры, высшего и среднего образования, кинематографии, было немало стойких приверженцев административно-командного стиля управления и идеологических стереотипов, уходивших корнями в политику и традиции периода культа личности. Одним из главных среди них был запрет на выезд из СССР (или всяческие трудности с выездом) для художественных коллективов или отдельных исполнителей. Пожалуй, на одном из первых мест в негласном «черном списке» стоял Московский театр на Таганке.
Его приезда во Францию настойчиво и долго добивались французские официальные лица, руководители компартии, видные государственные и общественные деятели страны. Сколько телеграмм и иных посланий по этому поводу, главным образом в наше Министерство культуры, пришлось нам отправлять! Преодолеть сопротивление наших чинуш было для посольства весьма нелегким делом. Наверное, пухлый том могли бы составить разного рода вопросы и запросы, которые передавались по телеграфу в Париж из густо заселенного «культурными функционерами» дома на улице Куйбышева, а затем из не уступающего ему по размерам полезных площадей здания на старом Арбате.
В конечном счете гастроли Театра на Таганке все же состоялись. В Париже, в Виллербане (под Лионом) и в Марселе зимой 1977 года были показаны «10 дней, которые потрясли мир», «Мать», «Тартюф» и «Послушайте!». Залы были переполнены, публика тепло встречала артистов. В многочисленных рецензиях отмечались оригинальность спектаклей, яркое раскрытие революционной темы, своеобразие режиссерского видения пьесы Мольера.
А какой нервотрепки стоили нам ежегодные препирательства с дирекцией международного Каннского кинофестиваля! Сошлюсь на такой характерный факт. Французы просили прислать для конкурсного показа фильмы Андрея Тарковского «Андрей Рублев», «Солярис» и «Зеркало». Госкино же категорически возражало, не давая при этом никаких серьезных объяснений. Все наши попытки договориться были тщетными. Тогдашние его руководители хранили верность своеобразно понимаемой ими «идеологической чистоте», которая по сути противоречила нашим национальным и пропагандистским интересам.
Другой непростой аспект деятельности советника по культуре охватывал отношения с советскими писателями, музыкантами, артистами. До сих пор задаюсь вопросом: кто и почему причислил Владимира Высоцкого к тайным противникам Советской власти, к так называемым диссидентам? Словно живой предстает он перед моим взором в служебном кабинете нашего посольства на бульваре Ланн. В черной кожаной куртке, лицо усталое, хмурое, печальное. И под стать невеселому выражению лица Высоцкого были его слова: «Черт возьми, да зачем мне дома и миллионы? Из России никуда не собираюсь уезжать и не уеду!» Говорил и внимательно, в упор, смотрел мне в глаза.
Почти одновременно наше Министерство культуры вело полемику с посольством в Париже по поводу пластинки с записью песен Высоцкого, которую собиралась выпустить французская фирма «Шан дю Монд». Даже известную песню о злополучной колее, куда человеку легко попасть, но откуда трудно выбраться, ретивые минкультовские администраторы сочли «неблагонадежной». Пока мы спорили, диск в полном его «спорном» составе неведомыми путями попал в руки предприимчивых израильтян, и те «молнией» выпустили его в свет.
A правы ли мы были, лишив выдающегося виолончелиста современности Мстислава Ростроповича советского гражданства? Много раз я встречался с ним в Париже, но никогда не сталкивался с каким-либо проявлением нелюбви к родине с его стороны. Ведь выехал Ростропович из Советского Союза на законных основаниях, получив официальное разрешение на два года. Затем продлил еще на два. Потом через советское посольство в Вашингтоне сделал третью попытку, оказавшуюся неудачной. И вот однажды он позвонил мне по телефону в Париже и спросил, известно ли мне что-нибудь о судьбе его последнего заявления о продлении разрешения. Никакой информацией в посольстве не располагали. Но уже через несколько часов агентство «Франс Пресс» сообщило из Москвы о лишении Ростроповича и его жены певицы Галины Вишневской советского гражданства.
К счастью, отношения с советскими деятелями культуры довольно редко осложнялись подобными обстоятельствами политико-дипломатического свойства. Куда более частыми были пресловутые «мелочи жизни», щепетильные вопросы, подчас требующие немалого такта и выдержки. Когда, например, известный советский кинорежиссер Г. А. Панфилов задумал поставить вместе с французами фильм о Жанне д’Арк, то идея всем понравилась. Начались переговоры. Режиссер стал настаивать, чтобы роль героини сыграла его жена Инна Чурикова популярная и, несомненно, талантливая актриса. Лица же наших французских собеседников сразу помрачнели и вытянулись. Национальная героиня их страны — и не француженка? Такой вариант они сочли неприемлемым. И проект совместной постановки картины провалился.
B самом престижном выставочном зале Парижа — Гран Пале — в 70-х годах с успехом прошел ряд советских выставок, разнообразных по тематике. От посвященных 100-летию со дня рождения В. И. Ленина, 50-летию советско-французских дипломатических отношений до экспозиций золота скифов, шедевров русской деревянной скульптуры, выдающихся произведений русской и советской живописи, сокровищ музеев московского Кремля. По просьбам французской стороны Министерство культуры СССР направляло во Францию на различные сроки картины Пикассо, Шагала, Кандинского, импрессионистов.
Французы отвечали нам взаимностью. Пример тому — выставки в Советском Союзе Эмиля Бурделя, средневековой скульптуры, произведений французской живописи от Ватто до Давида. Демонстрировались у нас и богатства частных художественных коллекций, в том числе картины из собрания коллекционера М. Кагановича[1] (в Москве и Ленинграде).
Однако ряд ценнейших произведений искусства мы непростительным образом упустили из-за нерасторопности московских администраторов. Вдова знаменитого художника Василия Кандинского Нина Николаевна добилась с помощью нашего посольства разрешения на экспозицию в Париже его картин из советских хранилищ. Она направила в Москву список произведений художника и настоятельно просила строго его придерживаться. В благодарность за это нам были обещаны две картины Кандинского (да простят читатели такой меркантилизм: их стоимость на мировом рынке — несколько миллионов долларов). Тем не менее тогдашние минкультовцы сочли «невывозными» несколько полотен, и просьба вдовы художника повисла в воздухе. Выставка работ Кандинского в Париже хотя и состоялась, но не в том виде, в каком та просила. В итоге мы лишились обещанного ценного дара.
Неблагодарная миссия сообщить Кандинской о негативном для нее решении Министерства культуры выпала на мою долю. Встреча состоялась у нее дома в богатом парижском пригороде Нейи. На мой рассказ она прореагировала возбужденно, даже гневно. Когда мы с ней вышли из дома, она, отправляясь в гости, надела бриллиантовые ожерелье, серьги и кольца. Как-то на приеме в посольстве она называла их фантастическую стоимость. «Вы ведь знаете Париж, будьте осторожны», — сказал я Нине Николаевне на прощание. (Из-за этих драгоценностей она погибла впоследствии в Швейцарии от рук грабителей.)
Конечно, не всегда мы были неудачливы в наших начинаниях. Со многими хранителями русских художественных ценностей во Франции у нашего посольства сложились добрые, дружественные отношения. В том числе с вдовой другого известного художника — Михаила Ларионова. Бессчетное число раз пришлось мне и моим сотрудникам побывать у нее на пятом этаже дома на улице Жак-Калло в Париже. Поднимались вверх по крутым ступенькам и долго стучали кулаком в дверь: хозяйка квартиры страдала глухотой. Темная комната с передвижным обогревателем на самом видном месте. Но эта малопривлекательная обстановка сразу забывалась при взгляде на чудесные творения Ларионова, словно одухотворявшие все вокруг.
Переговоры с Александрой Клавдиевной об условиях перевозки, страхования и сохранности картин ее мужа, содержании и форме каталога, состоянии выставочных залов в Советском Союзе были долгими и сложными. Трудности возникали и в наших отношениях с французскими таможенными властями. Но вот, наконец, все преграды были преодолены и под неусыпным оком нашего посольства полотна Ларионова отправлены в неблизкий путь из Парижа в Москву.
Недавно скончавшаяся Александра Клавдиевна была настоящей русской патриоткой. О своем намерении завещать картины Ларионова Советскому государству она заговорила впервые со мной. Просматриваю свои дневники тех давних лет, вновь перечитываю ее слова: «Михаил столько раз мне говорил, что его творчество принадлежит России».
Предвижу резонный вопрос дотошного читателя: а что, разве у советника посольства СССР нет других забот, кроме официальных встреч, бесед и разной организаторской работы? А как с идейным содержанием культурного обмена? Разве нашим дипломатам безразлично, какую духовную пищу получают с Запада советские люди, и прежде всего наша молодежь?
Разумеется, мы — за широкий культурный обмен между всеми странами и народами, в том числе и живущими в условиях противоположных социально-экономических систем. Но мы за обмены подлинно гуманистическими духовными ценностями, которые несут людям идеалы добра, социальной справедливости, прогресса и мира. Нам глубоко, органически чуждо все недоброе, дискриминационное и угнетательское. Между тем некоторые из наших западных партнеров то ли по злому умыслу, то ли из-за внутренней пустоты или идейного конформизма пытаются протащить в Советский Союз явно непригодную для потребления духовную пищу. Примеры? Да вот один из них.
Многие москвичи, по всей вероятности, запомнили проведенную в 1981 году в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина советско-французскую выставку «Москва — Париж (1900–1930 годы)». А ведь первоначальное предложение французских организаторов было иным: выставка должна была называться «Москва — Берлин — Париж». С первого взгляда идея показалась привлекательной. Когда, однако, мы запросили у французской стороны план и проспекты, то поняли, что в состав экспозиции предполагалось включить период 20-х — начала 30-х годов, то есть время разгула фашизма и его преступной идеологии в Германии. Такое соседство, естественно, было для нас абсолютно неприемлемым. Позицию посольства поддержало и Министерство культуры СССР. В результате одна из сторон предложенного нам «треугольника» была устранена. Так родилась идея выставки «Москва — Париж».
Что же касается выставки «Париж — Берлин», то она уже проводилась в 1978 году в Национальном центре искусства и культуры имени Жоржа Помпиду. Экспозиция охватывала период с 1900 по 1933 год и была посвящена теме «франко-германских отношений и контрастов». Значит, Гитлер уже был у власти, фашистская идеология в различных ее формах насаждалась методами государственного насилия по всей Германии. Однако организаторы выставки обошли эту коренную, острейшую проблему молчанием. Таким образом, мы справедливо опасались некритического, аполитичного подхода к освещению культурных связей трех столиц в тот драматический, напряженнейший отрезок европейской и мировой истории.
<…>
***
Увы, жизнь состоит из встреч и расставаний. Тем же летом 1982 года я в последний раз видел и выдающегося художника Марка Шагала, с которым был знаком на протяжении многих лет. Судьба привела меня на его виллу «Ла Коллин» в небольшом городке Сен-Поль де Ванс на Лазурном берегу (в десятке километров от Средиземного моря, между Ниццей и Антибами). В тот день — это было 7 июля — Шагалу исполнилось 95 лет.
В дверях меня встретила супруга художника Валентина Григорьевна. Ее лицо светилось приветливостью и доброжелательностью. При взгляде на нее вспоминался шагаловский «Портрет Вавы». В центре картины женское лицо, красивое, спокойное, с уверенным взглядом. Зеленый цвет символизирует чистоту и возвышенность внутреннего мира жены художника, словно охраняющей его замыслы, его творчество, его самого.
Мы беседовали с Валентиной Григорьевной уже 15–20 минут, когда в гостиную легким шагом вошел невысокий человек, чуть согнутый временем. У него были седые короткие волосы, небольшой с горбинкой нос и удивительные голубовато-серые глаза, которые смотрели с юношеским (не побоюсь этого слова) задором, с нескрываемым любопытством. В поведении Шагала всегда было что-то иронически-кокетливое. Он любил отводить глаза в сторону и, покачивая головой, полушутя-полусерьезно спрашивать собеседника: «А вам нравятся мои картины?»
Юбилей есть юбилей. И, наверное, чем больший срок отделяет юбиляра от дня рождения, тем охотнее он пускается в воспоминания. По крайней мере, именно так было тогда. С любовью рассказывал он о своем родном Витебске, с которым связано его творчество. «Иногда так хочется изменить проблематику, переменить образы, но я не могу этого сделать, не изменив самому себе», — заметил Шагал. Он уже в детстве рисовал крупные по размерам картины. Но ко всем его произведениям семья относилась с полным равнодушием. Их нередко бросали на пол. Заливаясь слезами, мальчик собирал свои сокровища, но вскоре находил их в другом неприглядном месте, где-нибудь в сарае.
Несколько лет он учился в Петербурге у Льва Бакста и Мстислава Добужинского. Там он впервые услышал имена импрессионистов: «Когда я увидел Сера, я был ослеплен… Когда увидел Моне, у меня было желание плакать. Это подлинная чистота». После Петербурга — Париж, где Марк получал скромную стипендию у богатого мецената. Среди его друзей были Пикассо, Брак, Матисс, Леже, Делоне, поэты Сандрар и Аполлинер.
Некоторые сказанные тогда Шагалом слова мне надолго запомнились: «Главная моя задача состояла в том, чтобы не ассимилироваться, сохраниться. Очень трудно любить Родину вдали от нее. Вдали, наверное, нам всегда труднее, чем дома. Все мое искусство оттуда, из дома. Я ничего не выдумывал, не приспосабливался». Задумавшись, добавил: «Обожаю Левитана».
После победы Октябрьской революции Марк Захарович вернулся в Витебск. Вскоре он получил неожиданное предложение. Народный комиссар просвещения А. В. Луначарский, с которым Шагал познакомился в Париже, в сентябре 1918 года назначил его городским комиссаром по делам искусств. У художника появился новый широкий круг обязанностей: музеи, выставки, преподавание живописи, лекции. «Вы меня спрашиваете, почему я в 1922 году получил заграничный паспорт и уехал из России? Я повторю лишь то, о чем писал в своей книге “Моя жизнь”. Я уехал за красками. У нас не было хороших красок. Я их искал, и в этом была цель моей поездки. Я не собирался эмигрировать. Но обстоятельства сложились иначе».
Художник остался жить и работать во Франции. Но неоднократно довелось слышать от него — в разных формах, однако неизменных по смыслу — признания, в искренности которых я никогда не сомневался: «Чем больше я живу во Франции, тем больше чувствую себя русским, хотя родился в Витебске, в Белоруссии».
Шагал был разносторонним мастером — пейзажистом и портретистом, иллюстратором таких разных по сути и форме творений, как басни Лафонтена и Библия, автором декораций и костюмов для Еврейского театра в Москве, для балета Стравинского «Жар-птица» в Метрополитен-опера в Нью-Йорке и балета Равеля «Дафнис и Хлоя» в Парижской опере. Даже плафон Гранд-Опера был им написан по заказу де Голля и Андре Мальро, в то время министра культуры (на всякий случай — ведь вкусы тоже подвластны времени — под новым изображением сохранили и старое). Шагал — создатель витражей исторических соборов в Меце и Реймсе, настенной керамики в церкви Нотр-Дам на плато Асси, мозаичных картин в университете Ниццы, в Чикаго и других городах. Его произведение украшает здание Организации Объединенных Наций.
Мы ценили его патриотические чувства, глубокую любовь к России, к русской живописи и культуре. Посольство предложило пригласить Шагала и его супругу посетить Советский Союз. Мы понимали, что выставка его работ, встречи с советскими людьми — все это должно было сыграть положительную роль в развитии советско-французских культурных связей.
Однако осуществить задуманное оказалось непросто. Началась «война перьев» между посольством и ответственными сотрудниками Министерства культуры СССР. Против этого выступили многие влиятельные лица, видные деятели Академии художеств, поклонники традиционного реализма, в принципе не принимавшие каких-либо иных форм художественного творчества. История, впрочем, не бывает окрашенной в один цвет. Разумное, наконец, восторжествовало. Не могу не отметить положительной роли, которую сыграла в приглашении художника министр культуры Е. А. Фурцева, лично его знавшая и высоко ценившая. Он приехал в Советский Союз в 1973 году.
Сильное впечатление произвели на художника советские люди. «Какие открытые лица, улыбки, какая приветливость, какие благожелательные дружественные глаза», — говорил Шагал. Он избегал политических высказываний, но заявил, что считает социализм самым гуманным и прогрессивным строем. «Вы спрашиваете меня о моих впечатлениях? Они удивительные. Огромные перемены произошли в стране. Какие богатые музеи и как они великолепно организованы! А искусство ваших реставраторов не имеет себе равных в мире». Он произносил эти слова с чувством истинного восхищения.
Выступая в Москве на обеде в Министерстве культуры СССР, Шагал подчеркнул, что всю свою жизнь оставался верен родине, хотя объясняться в любви к своей отчизне считает недостойным делом, ведь художник должен быть всегда верен ей и своим идеалам, иначе искусство его будет фальшивым. «Я всегда был немного безумным человеком, не таким, как все. Франция для меня — после Рима — была великим магнитом, огромным манящим собранием талантов. Кроме того, французов всегда отличал тонкий вкус. В России преобладали в ту пору серые, коричневые тона, а я мечтал о синей птице, хотел видеть в своей палитре прозрачные, светлые, яркие и сочные краски. Вот почему я оказался в Париже».
На открытии в Третьяковской галерее выставки его литографий и акварелей Шагал, в частности, сказал: «Вы не видите слез на моих глазах, ибо, как ни странно, я и вдали душой продолжал жить с моей родиной и родиной моих предков. Душой я был здесь всегда». Возвратясь в Париж, Шагал заявил в интервью журналу «Экспресс», что эта поездка вдохновила его, дала возможность вновь вернуться к изначальным истокам своей живописи, широко и всесторонне оценить мировое значение русской культуры.
«Живопись — это не тщательно отделанная, причудливая, искусственная вещь, — отмечал он. — Это обычная деятельность. Естественная. Как настоящая поэзия. Посмотрите на Гоголя, на Чехова… Чехов показывает жизнь в России такой, какой он ее видел. Живопись — это жизнь плюс глубокое знание цвета».
Во французских средствах массовой информации было немало откликов на поездку Шагала в Советский Союз. Видные государственные общественные деятели расценили ее как важный стимул для развития культурных связей двух стран. Ряд представителей искусства, литературы и театра, ранее уклонявшихся от контактов с советскими людьми, выразили готовность установить их с нашим посольством, с советскими деятелями культуры, стали проявлять больше интереса к посещениям нашей страны.
Сотрудничество с Марком Шагалом успешно развивалось, его интересовало все: художественные и артистические обмены между Францией и Советским Союзом, приезды театральных коллективов и военных ансамблей, судьбы его собственных картин, декораций, рисунков, находившихся в московских музеях и хранилищах. Время от времени супруги Шагал приезжали в Париж, и я бывал в их квартире в старинном доме на набережной Анжу.
Все там напоминало о средневековье. Мощные деревянные перекрытия и перила лестницы потемнели от времени, ее ступеньки музыкально поскрипывали в такт шагам. Красочная старая мозаика привлекала изяществом линий. Статуя в человеческий рост, стоявшая у дверей и неизвестно, кем и когда сработанная, чуть высокомерно смотрела на входящих. Глядя на нее, Шагал однажды заметил: «В искусстве, как и в пении, надо сначала иметь голос, а затем думать о содержании. Ведь у Шаляпина прежде всего был свой голос, как и у Мусоргского или Прокофьева. А вот у скульптора, украсившего этот дом своим произведением, собственного артистического голоса, как видно, не было».
Вскоре после того, как Шагал рассказал о своем желании побывать в новом здании советского посольства на бульваре Ланн, он был туда приглашен. 9 июня 1976 года в числе других гостей он осмотрел зал приемов, рассчитанный на 2 тысячи человек и украшенный великолепными панно, кинозал на 700 зрителей, картины, художественные барельефы из дерева и гобелены, украшавшие помещения представительской части дома. Шагал не скрывал своего восхищения. Подчеркивая изысканность французского вкуса и престиж Франции как всемирно признанной законодательницы мод, он отметил «умелое убранство» посольства.
На обратном пути на набережную Анжу речь зашла о том, не согласится ли Шагал сделать витражи для окон советского посольства. Немного помолчав, он сказал со своей обычной улыбкой: «О плафоне для Парижской оперы и о витраже для собора в Реймсе меня просили Шарль де Голль и его министр культуры Андре Мальро…» Жаль, что эту интересную идею не удалось претворить в жизнь.
При нашей последней встрече летом 1982 года художник с сожалением вспоминал об этом несостоявшемся замысле. С блеском в глазах, жестикулируя руками, испачканными краской, Шагал рассказывал нам, а вернее, самому себе, о «незабываемой поездке домой». «Жаль, что не поехал в Витебск — боялся расстроиться». При расставании, спросив, какова ныне численность населения Советского Союза, он проговорил: «Обнимите их всех за меня».
Примечания
- ^ Макс Каганович (1891–1978) — скульптор и коллекционер. В 1920-х открыл в Париже собственную галерею. В 1920–1930-х собрал коллекцию картин XIX–XX веков, которую в 1973 передал во французские музеи.
