О языке фотографии

В 1987 году журнал «Советское фото» опубликовал статью Александра Раппапорта «Время и предмет» о художественном языке фотографа Александра Слюсарева и сопроводил ее подборкой снимков. Подыскивая «ключ к смысловой сути» этих кадров, Раппапорт говорил о представленной в них «очень сложной и редкой форме единства монументального и моментального»: за моментальное отвечают «предметная ситуация» и ракурс, а за монументальное — уравновешенная композиция. По мнению автора, этот контраст «придает самым заурядным фрагментам нашего предметного мира значительность, к которой мы не привыкли». Но далеко не все читатели смогли разделить мнение критика, и в 1988 году журнал выпустил материал «О языке фотографии» с подзаголовком «Резонанс на публикацию снимков А. Слюсарева»: здесь были приведены отклики недовольных читателей, не увидевших в представленных кадрах никаких «монументальности», «тайны привлекательности» и «технического совершенства». Тем не менее завершался текст размышлениями Олега Сизоненко из далекой северной Ухты, который попытался объяснить, что художник не виноват, а настоящая проблема кроется в незнании языка.

Александр Слюсарев. Из серии «Кубики». 1983. Фотография. Фрагмент. Источник: sliussarev.ru

После публикации работ московского фотохудожника Александра Слюсарева («СФ», 1987, № 7) в редакцию пришло много читательских откликов. Не скроем, большинство писем содержали критические отзывы в адрес как статьи, так и снимков. Были в почте и письма, авторы которых, воздерживаясь от критических оценок, не стеснялись признаться в том, что они не понимают того вида художественной фотографии, в котором работает А. Слюсарев. Публикуя выдержки из писем, редакция намерена привлечь внимание читателей к обсуждаемой проблеме и в одном из ближайших номеров предоставить возможность теоретикам изобразительного искусства и авторам работ так называемой концептуальной фотографии высказать свою точку зрения на многообразие формы современного языка фотографии.

***

Получив № 7 «СФ», не удержался, чтобы не написать вам в связи с публикацией работ А. Слюсарева и комментария к ним. По-моему, здесь не обошлось без протекционизма. А. Слюсареву, наверное, крайне необходима была публикация в столь представительном журнале. А. Раппапорт, применив весь набор искусствоведческих терминов, пытается убедить читателя в «единстве монументального и моментального», якобы отраженного в фотографиях А. Слюсарева. А ведь снимки его, прямо говоря, — серость (кроме, пожалуй, «Низкого солнца»). Я лично сожалею, что пять страниц журнала были отданы никчемным работам. Поверьте, если бы был проведен опрос среди читателей по этим снимкам, автор их, как и статьи, явно погорел бы.

Е. Процанов
Шахты

Никогда не писал вам, но № 7 «СФ» заставил это сделать. Я фотографирую уже 33 года. Репортаж, пейзаж, портрет, прикладная, научная фотография и т. д. — вот жанры, в которых довелось работать. С 1960 года выписываю «СФ», который стал для меня направляющим печатным органом. Но вот публикация А. Слюсарева. Его снимки — нулевые, какие бывают у всех начинающих, произвольно направляющих камеру на дорогу, пол, угол двора, комнаты, как бездельники, не знающие, на что потратить время. Не тратьте, пожалуйста, страницы любимого журнала на ничто.

А. Максимов
Загорск

…Вы часто публикуете снимки, недоступные моему пониманию. Например, фотографии А. Слюсарева. Разъяснения А. Раппапорта совершенно неубедительны. Неужели для восприятия даже такого демократичного вида искусства, как фотография, необходима соответствующая подготовка? Я не ретроград и готов приветствовать все новое, если оно несет смысловую или эмоциональную нагрузку. Или я что-то не понимаю? Можно ли считать эти работы порождением поп-арта, гиперреализма, или это еще более «свежее» явление?

Ю. Козырев
Тирасполь

Когда я прочел в первый раз «Рассказы для маленьких детей» Л. Н. Толстого, то был просто поражен примитивизмом языка великого мастера слова. Да и все мои знакомые, взрослые люди, которые их читали, были, мягко говоря, удивлены. А вот дети в восторге от этой книжки.

И когда я перечитывал ее им, наверное, десятый раз, до меня, наконец, дошло: ведь рассказы эти написаны языком 2–4-летних детей! И гениальность Толстого в том и заключается, что вспомнил он язык своего детства и сумел передать свои мысли ребятишкам на их родном языке.

Со времен Сальери легионы профессиональных критиков, искусствоведов и дилетантов-любителей пытаются «алгеброй гармонию поверить»: открыть формулу успеха, выработать критерии оценки. Существует великое множество делений искусства по жанрам, течениям, различным «измам». Но независимо от этих во многом искусственных делений существуют языки каждого вида искусства. И я бы сказал, что внутри каждого языка существуют свои диалекты, любой самостоятельный автор говорит на своем собственном диалекте. Причем, что интересно, начиная разговаривать на другом языке, он сохраняет свой неповторимый акцент (почерк).

Как-то на семинаре в Сыктывкаре развернулась оживленная дискуссия вокруг фотографий А. Слюсарева. Язык не поворачивался даже назвать его снимки пейзажами или натюрмортами. Что же это: реализм, модернизм, сюр… гипер… дада… или еще неизвестно какой «…изм»? И тогда родилось мнение, что это свой особый мир, своя эстетика, свой язык. И это мнение, мне кажется, лучше объясняет фотографию А. Слюсарева, чем традиционные рассуждения о композиции, тональности, ракурсе. С одной только оговоркой, что язык этот принадлежит не только ему, а и другим фотографам — Грантсу, Тарновецкому, Кузнецовой. И многим тем, кого «Чехословацкая фотография» окрестила новой генерацией советской фотографии, а наши теоретики — «новой волной».

Мне кажется, представителей «новой волны» больше объединяют не формальные признаки (их снимки достаточно разнообразны и по форме, и по жанру), а именно наличие своеобразного фотографического языка, который не всегда понимают и принимают представители традиционной фотографии.

Пикассо говорил: «Мои картины не нужно понимать, их нужно воспринимать». Думаю, что с этой точки зрения современное искусствоведение является не более чем «рассказом по картинке», попыткой перевода с фотографического, музыкального, живописного языка на литературный. Выискивание в симфонии шума дождя, звона ручья, пения птиц (что предлагают детям учителя музыки) не способствует пониманию музыки, а лишь мешает ее восприятию. Точно так же обстоит дело и с фотографией.

Любой «перевод» способствует не пониманию произведения искусства, а лишь составлению приблизительного представления о каких-то ассоциациях, вызванных в мозгу критика восприятием этого произведения.

Конечно, само понятие «язык искусства» не более конкретно, чем понятие «аура». Но мне кажется, что овладение языками современной фотография так же необходимо каждому мыслящему фотографу, как знание законов композиции. Надо учить языки!

О. Сизоненко
Ухта