Наши проблемы:

— Да ладно… Не может быть.

— Не верите? Позвоните Ирине Лебедевой — в должности замдиректора Третьяковки она командует той частью музея, которая посвящена ХХ веку и находится на Крымском Валу. Спрашивайте работы художников-нонконформистов второй половины века. Там на выбор имеется около 3 тысяч произведений 150–200 авторов, включая самых великих. Правда, чтобы их заполучить, нужно немного посуетиться, договариваться о цене с художниками или наследниками, писать заявления и прочие бумажки. Но в целом операция куда проще и дешевле, чем гоняться за первоклассными произведениями по аукционам и мастерским.

— Так, небось, отдают ненужные, слабые работы.

— Если бы какое-то фуфло, то не примчались бы сюда Русский музей и крупнейшие коллекционеры.

***

Должен признаться, я случайно в один день оказался свидетелем сразу двух таких сделок. Первая состоялась в кафетерии Третьяковки. Художник Сергей Ануфриев радостно получал из запасника ГТГ свои старые работы и тут же их продавал известному коллекционеру Пьеру Броше. Многие годы мы в Отделе новейших течений держали тысячи работ на «временном хранении». Ждали, пока третьяковское начальство дозреет до понимания ценности нового авангарда, в частности, творчества Ануфриева — гениального одессита и участника знаменитой группы «Инспекция “Медгерменевтика”». Уговаривали художников: не отнимайте у нас работы, вот-вот, еще чуть-чуть — и Третьяковка возьмет их в дар. Но ни начальство, ни музейные эксперты не нашли даже времени хотя бы разок взглянуть на работы Ануфриева. А сейчас распорядились — вернуть без разговоров!

Поздравив Броше, я поехал в галерею «Вхутемас» на закрытие выставки Вячеслава Локтева — уникального архитектора-утописта. В 1960-е он в одиночку боролся с бескрылым функционализмом. Локтев первым, после нескольких десятилетий разобщения, связал нашу архитектурную мысль с опытами художественного авангарда 1910–1920-х годов и создал проекты фантастических «шагающих» и летающих городов. С точки зрения преемственности авангардной линии нашей культуры значимость локтевских инсталляций трудно переоценить. Многие годы наш отдел доказывал уважаемому архитектору, что место его произведений именно в музее художественной культуры, то есть, как нам представлялось тогда, — в новой Третьяковке. Локтев уступил, согласился. И после выставки «Эстетика оттепели», где мы его представили ключевой фигурой, отдел получил от него лучшие вещи в коллекцию. Но начальство с Локтевым поступило так же, как и с Ануфриевым. «Забирайте ваш хлам, уважаемый, он в Государственной Третьяковской галерее не нужен. И скажите спасибо, что не требуем с вас денег за длительное хранение работ».

На выставке во «Вхутемасе» вокруг Локтева как коршуны кружились директора московских и питерских музеев (МАРХИ, МУАР, ГРМ). Они-то дозрели. Они поняли и жадно делили между собой с неба упавшую добычу — главные работы локтевского творчества, прибывшие на выставку прямо из запасников Третьяковки. В сущности, этому перераспределению вещей следовало бы радоваться: из плохих рук произведения попадают в хорошие. Но вот вопрос: почему у центрального музея столицы такие «плохие руки»?

Последние годы неэффективность Третьяковки на Крымском Валу у всех на языке. Ничего они там не умеют — ни делать выставок, ни привлекать посетителей, ни содержать и ремонтировать свой дом. И все же бездарность — это еще не безумие. Откуда же родились те очевидные психиатрические отклонения, которые сегодня наблюдаются у начальников Третьяковки в их профессиональной деятельности, все более направляемой во вред самому музею, его коллективу и его коллекциям? «Вы с ума сошли!» — таков был общий возглас членов Общественной палаты, когда после часового обсуждения способов спасения дома ЦДХ — ГТГ на Крымском Валу встала Ирина Лебедева и промямлила, что руководство Третьяковки приветствует проект сноса дома. Подобное повторилось и на публичных слушаниях, где директор ГТГ Родионов был освистан присутствующими, даже собственными сотрудниками. Ссылки на раболепие, безволие, годами выработанный автоматизм исполнения кремлевских приказов здесь не работают. Никто Лебедевой и Родионову не приказывал избавляться от Ануфриева и Локтева. Думаю, в данном случае разгадка лежит в сфере психологии. Оба эти начальника вконец измотаны собственной некомпетентностью и профессиональной дезориентированностью. Их силы истощены скандалами, которые они не в силах гасить, измотаны борьбой с искусством, которое они не любят, не понимают и никому не могут внятно объяснить. У них кончились слова, проекты, от них отвернулись сторонники. Нет надежды сохранить приобретенное и захваченное. Они перестали контролировать ситуацию. Отсюда их желание раз и навсегда покончить. С Локтевым. С ХХ веком. С домом ГТГ — ЦДХ. С активной профессиональной деятельностью. У медиков такие позывы называются «суицидными попытками». Опасный симптом. Особенно когда речь идет о людях, как бы отвечающих за сохранение и популяризацию бесценного национального наследия.

— А что же министр Авдеев?

— Уникальный пассажир. Всегда спит. Как бы громко вокруг ни кричали. По-своему точно найденная пластическая формула безразличия власти к российской культуре, ее проблемам и институциям.