Магистры изящных долгов

Чернокожий художник и преподаватель из Ньюарка Деймиан Дэвис рассказывает о тонкостях системы художественного образования в США, которые не принято обсуждать на публике.

Никогда не забуду одну сцену. Начало нулевых, по ТВ идет реалити-шоу Making the Band («Создавая группу»), где показывают, как простые талантливые ребята становятся музыкальной группой. Автор и ведущий шоу, Шон «Дидди» Комбс дает команде участников задание пешком отправиться из Манхэттена в Бруклин — принести ему чизкейк. Но дело не в десерте. Суть в том, что, если вы хотите оказаться в сообществе знаменитостей, вы должны быть готовы к унижениям, готовы исполнять любые прихоти тех, от кого зависит ваша карьера. Абсурдная сцена, но она удивительно точно описывает опыт многих студентов художественных вузов. Вы платите — деньгами, трудом, сомнениями в себе, временем — и надеетесь, что вам перепадет хотя бы несколько крошек престижа ваших наставников.

Художественные школы рекламируют себя как портал в мир успеха. Но мелкий шрифт рассказывает другую историю: удушающие долги, непредсказуемые результаты и разрыв между обещаниями и реальностью. Студентам внушают, что, если учиться у «звезд» в престижном вузе и работать с ними в мастерских, это автоматически дает видимость в арт-сообществе, выставки в галереях и преподавательскую должность в будущем. Некоторым действительно удается все это получить. Но большинство по окончании учебы остается наедине с кредитами, вместо стабильности имея навыки, плохо применимые в реальной жизни. За красивой риторикой скрыта система, заточенная лишь на поддержание престижа самого учреждения — и работает она на долгах.

Чтобы понять, как мы оказались в этой точке, имеет смысл обратиться к двум параллельным сюжетам: о том, как степень магистра изящных искусств (MFA)^[1] приобрела свое нынешнее значение, и о том, как менялось финансирование высшего образования в США.

В середине XX века магистратура в области изящных искусств стала считаться вершиной практического образования для художников. Уже к 1960-м годам Йельский университет, Университет Айовы и недавно основанный Калифорнийский институт искусств позиционировали степень MFA как официальное подтверждение профессионального статуса и знак элитарности. Студийная практика превратила университетскую систему в фабрику по производству искусства и выпуску дипломированных художников — об этом пишет Ховард Сингерман в книге Art Subjects (2023). Магистратура MFA стала не просто местом, где молодые художники создают работы, — студенты начали поступать туда, чтобы показать себя миру искусства и получить должность в высшей школе.

Одновременно с этим существенно менялась экономика в сфере образования. Закон о высшем образовании 1965 года расширил федеральную поддержку, но в основном за счет кредитов. Да, государственные гранты еще оставались, но баланс сместился. Плата за обучение все больше перекладывалась на студентов. В 1970–1980-е годы сдвиг стал еще заметнее. Рональд Рейган — на посту губернатора Калифорнии, а затем президента США — активно продвигал идею образования как частной инвестиции, а не общественного блага. В своем штате он свернул План развития высшего образования 1960 года, предполагавший бесплатное обучение в филиалах Калифорнийского университета. На национальном уровне администрация Рейгана сокращала госпомощь вузам, заменяла гранты займами и делала высшее образование зоной ответственности человека, который его получает. Именно тогда, как отмечает Кристофер Ньюфилд в книге Unmaking the Public University (2011), начался стремительный рост платы за обучение.

Все это и привело нас к новой реальности: больше программ MFA, больше студентов-магистров и больше долгов. Престиж стал товаром. Кредиты — механизмом, позволяющим его получить. А студенты, особенно из небогатых семей, — залогом.

Художественные школы процветают на идее о том, что близость к «великим» равна успеху, кичатся своими «звездными» преподавателями. Печатные и литейные мастерские, хорошо оснащенные компьютерные студии подаются как гарант будущего величия выпускников. Студентам прямо или косвенно внушают: вложитесь в наш бренд — и его магия обязательно вам передастся. Но что на самом деле рождает успех — вуз или настойчивость и способности самого человека? Этот вопрос звучит редко. Его заменил коммерчески выверенный цикличный механизм: несколько выпускников добиваются известности, школа присваивает себе их успех, и новые, вдохновленные им абитуриенты приходят в надежде повторить путь своих предшественников. Модель, когда-то рассчитанная на узкий круг элиты, была механически растиражирована — без адаптации к изменившемуся арт-миру.

И вот неприятная правда: плата за образование всегда была способом ограничить доступ к нему. Постоянный рост стоимости — не просто инфляция. Он нужен для поддержания системы, где приобщиться к свободной, радикальной мысли можно только за деньги.

Обучение стоит очень дорого, но, несмотря на это, пробелы в подготовке студентов ошеломляют. Я видел выпускников бакалавриата, которые ничего не слышали о CV. Видел, как магистры с изумлением узнавали, что стандартно галереи забирают себе 50% прибыли от продажи работ художника. Большинство выпускников не имеют представления о том, как оценивать свой труд, вести переговоры по контрактам, платить налоги, работая на себя. В программах доминируют теория и критика — это тоже важно, но этого мало. Чтобы выжить, художнику нужно знать, как подавать заявки на гранты, вести архив, документацию, выстраивать логистику транспортировки своих произведений; нужно уметь защитить себя, обладать навыками общения с людьми вне профессионального сообщества. Преподаватели знают, что невозможно научить человека «быть художником». Но школы продолжают продавать именно эту иллюзию. Честнее было бы учить тому, как бережно относиться к своему творчеству, ценить его — и одновременно уметь его поддерживать.

Но сейчас решает не талант, решают деньги. Те, кто может себе позволить неоплачиваемые стажировки, участие в творческих резиденциях, учебные программы за рубежом, получают преимущество. Остальные выживают как могут. Особенно тяжело приходится чернокожим, латиноамериканцам и старшим детям в семье: зачастую их наставники не обладают схожим опытом, что мешает наладить контакт. Это как психотерапия со специалистом, который не понимает вашей реальности: вы тратите больше времени на объяснения, чем на саму терапию. Вузы любят говорить о том, что поддерживают расовое разнообразие, но без структурной финансовой поддержки это чаще всего пустой звук. Как пишет Сара Ахмед в книге On Being Included (2012), все это нередко становится формой институционального брендинга.

Жестокая ирония состоит в том, что школы извлекают культурный капитал из тех самых студентов, которым не помогают. Чернокожих и латиноамериканцев демонстрируют как доказательство инклюзивности, но именно у них наибольшие долги и наименьшие шансы пробиться. Вуз сам решает, что назвать успехом, и это определение редко совпадает с реальностью выпускников. Тем временем арт-мир кормится работами начинающих художников: на рынке их хватает с избытком. Это как в истории с чизкейком: желающих унижаться ради карьеры, терпеть долги и нищету всегда будет много. И галереи с музеями зарабатывают на этом изобилии. Конкуренция поощряется, солидарность размывается, художники становятся расходным материалом.

Было бы нечестно утверждать, что художественная школа не дает ничего ценного. Там случаются важные вещи: студенты находят друзей на всю жизнь, порой экспериментируют, порой получают критические отзывы, навсегда меняющие их стиль. Школа может дать время, пространство и сообщество. Вопрос лишь в том, стоит ли это таких денег. Некоторые скажут — да. Но дело не в том, что здесь рождается прекрасное. А в том, что вузы связывают это прекрасное с дискриминацией и долгами. За те суммы, которые берут со студентов, вузы должны не только привить им эстетические ценности, но и научить выживать в реальном мире.

Если вы уже учитесь в магистратуре по направлению изящных искусств, то не обречены. Но важно честно понимать, чего вы хотите от этого опыта. Используйте всё: связи, мастерские, время и доступ ко всем ресурсами и материалам, которые предоставляет школа. Выжимайте максимум, потому что, оказавшись за стенами альма-матер, вы всего этого лишитесь.

Помните, что MFA — не единственная модель практического образования для художников. История знает множество школ, которые были созданы и управлялись деятелями искусства, хотя и не имели аккредитации. Так, Колледж Блэк-Маунтин, работавший с 1930-х по 1950-е, изначально задумывался междисциплинарным: художники учились рядом с поэтами, танцовщиками и музыкантами, а граница между студентами и преподавателями намеренно размывалась. И эта среда породила коллаборации, сформировавшие американский модернизм: от Йозефа и Анни Альберс до Мерса Каннингема, Джона Кейджа и Рут Асавы. Так что получить серьезное художественное образование можно и неофициально.

В 2016 году культурный центр Pioneer Works в Бруклине провел ярмарку альтернативных школ искусства, объединившую десятки неаккредитованных программ со всего мира. Это были творческие резиденции, критические группы, коллективы, онлайн-платформы и экспериментальные гибридные программы. Среди участников была «Черная школа» (The Black School), основанная Шани Питерс и Джозефом Кюилье III и связывающая искусство с афроамериканской политикой, образованием и развитием сообщества единомышленников. Школа растет, строит собственное здание в Новом Орлеане и экспериментирует с моделями финансирования, чтобы меньше зависеть от грантов. Эти примеры показывают: художественное образование может быть сильным и творческим, строгим и новаторским, не будучи выстроенном на кредитах. Идея не в том, чтобы создать новую версию MFA, а в признании, что есть много других путей, позволяющих учиться и оттачивать мастерство.

Арт-школы заманивают молодых художников в долговую ловушку — и это выгодно всем, кроме самих студентов. Институции получают деньги и культурный капитал. Арт-мир — постоянный приток авторов, готовых работать за гроши, лишь бы расплатиться с долгами. Богатые и успешные становятся еще богаче и успешнее, а художники без ресурсов бегают по кругу в системе, не предназначенной для их поддержки. Чтобы разорвать этот порочный круг, нужно избавиться от заблуждения, будто только корочка аккредитованного художественного вуза дает право войти в профессию, а все альтернативные модели обучения — что-то второсортное. Надо требовать от вузов прозрачности, добиваться того, чтобы они показывали реальные результаты своих выпускников и кроме теории, практики и критики учили выживанию в профессии. А еще — помнить, что вся эта система выросла из политики, и решения прошлого — вроде рейгановской приватизации образования — до сих пор определяют, кто сможет обучиться искусству, а кто нет.

Художественные школы нас не спасут. Они созданы не для этого. Их цель — зарабатывать на студентах, и они будут выкачивать из нас деньги, пока не получат всё, что смогут. Мы должны выстраивать собственные системы поддержки, основанные на честности, солидарности и заботе друг о друге. Это наш шанс и наше поле широких возможностей. Пора понять: нам не нужно бежать через мост с чизкейком в руке, чтобы доказать, что мы свои в мире искусства. Мы уже часть этого мира.