Непостижимая жертва
На мозаике VI века в равеннском соборе Сан-Витале объединены две, как может показаться, абсолютно разные библейские сцены: гостеприимство Авраама и жертвоприношение Исаака. Что их связывает и причем здесь современное искусство, рассказывает искусствовед Михаил Нисенбаум.
Гостеприимство Авраамово и Жертвоприношение Исаака. 546–547. Мозаика. Пресбитерий собора Сан-Витале, Равенна
У современного человека (не имеет значения, о каком времени речь), то есть у человека, который живет сейчас, есть некоторое бессознательное ощущение, что прошлое сразу, изначально устроено как нечто устаревшее, а люди прошлого, обделенные высокими технологиями, «Википедией» и прочими благами прогресса, творили допотопными способами. То ли дело нынешние! Кто бы прежде до такой концептуальности додумался?
До такой, может, и не додумался. Но додумался до чего-то куда более современного, чем скоропортящиеся новшества многих модных объектов, акций, событий. Меня с давних пор подмывает рассказать о произведениях, созданных в прошлом, в категориях современного искусства. Посмотреть на эти произведения с той долей удивления, с той радостью озарения и с тем учащенным сердцебиением, с каким смотрели на них современники, которые поняли их по-настоящему.
Итак, перенесемся в 546–547 год в Равенну. В соборе Сан-Витале есть композиция, в которой богословская отвага облекается в форму радикального модернизма, хотя слов таких авторы не знали, а если бы и знали, то непременно открестились бы. В пресбитерии в одну сцену объединены два события, которые в Книге Бытия происходят в разное время, в разных местах, описаны в разных частях Книги и вроде бы несут разные послания. В мозаике же Сан-Витале само их сопряжение и его способ высекают яркую вспышку в точке соединения Ветхого и Нового Заветов. И это не короткое замыкание, а разряд длиной во всю священную историю.
Две эти сцены — гостеприимство Авраамово и жертвоприношение Исаака. В Книге Бытия между этими событиями пролегают годы. Художник же придает обоим сюжетам всемирный масштаб, то есть приурочивает их ко всем временам, к истории человечества в целом.
Что объединяет эти сцены в Книге? Испытание веры. Три мужа (в восточной иконографии они постепенно помолодеют, а затем стряхнут признаки пола), которые являются от имени Бога и как единый Бог, обещают Аврааму и Сарре, что через год у тех родится сын. Как и муж, Сарра встречает новость со смехом, но не смеется в открытую, а подсмеивается, так сказать, в душе. От кого-то такое укрылось бы, но не от всевидящего Бога. Дальше между Богом, Авраамом и Саррой происходит выяснение отношений, которое нынче воспринимается с улыбкой: «Сарра внутренно рассмеялась, сказав: мне ли, когда я состарилась, иметь сие утешение? и господин мой стар. И сказал Господь Аврааму: отчего это рассмеялась Сарра, сказав: “неужели я действительно могу родить, когда я состарилась”? Есть ли что трудное для Господа? В назначенный срок буду Я у тебя в следующем году, и у Сарры будет сын. Сарра же не призналась, а сказала: я не смеялась. Ибо она испугалась. Но Он сказал: нет, ты рассмеялась» (Бытие, 18:12–15).
«Ты смеялась». «Нет, не смеялась». «А я говорю: смеялась». Детский сад какой-то. Но если серьезно, речь здесь о религиозной природе доверия. То есть о такой степени доверия (доверие — до всякой веры), когда для веры никаких оснований нет. Может ли девяностолетняя старуха зачать, выносить, родить, вскормить ребенка? Поверить в это невозможно. Но если человек и впрямь верит в божье всемогущество, то поверит и в невероятное. Явление трех мужей в Мамрийской дубраве — ветхозаветная преамбула Благовещения. Ведь и Дева Мария не вмиг поверит Гавриилу: «Как будет это, когда я мужа не знаю?» (Лк. 1:34). Для трех мужей были испечены пресные хлебы из лучшей муки (мы видим их на мозаичном столе. Так выглядел хлеб в Древнем Риме: пекари часто делали углубления, облегчающие деление ковриги на аккуратные ломти, но только здесь линии упрощены до формы креста или греческой буквы «Χ») и приготовлен теленок, поданный с маслом и молоком (в мозаике он целиком поместился на небольшом блюде). Трапеза завершается обещанием чуда — того самого рождения сына у пары, давно утратившей способность зачать и родить ребенка.
Рождение Исаака — не просто главное событие в жизни Авраама и Сарры, это начало нового народа — лучшего и угодного Богу человечества. Слова Книги звучат так, что их вольны применить к себе (и применяют) не только евреи, но и греки, римляне, сирийцы, славяне, эфиопы — кто угодно. Поэтому сюжет «Лоно Авраамово» встречается и у Бенедетто Антелами в соборе св. Домнина в Фиденце (конец XII века), и в русских (а также сербских и других) иконах — ибо и итальянские католики, и православные славяне чают вернуться в это самое лоно.
Итак, троица под Мамрийским дубом открывает невероятное будущее человечества, с которым через Авраама заключен завет, до некоторой степени преодолевающий преступление Адама или, по меньшей мере, легализующий земную жизнь будущих поколений людей. При условии, что люди будут верить в Бога и Богу и не отступать от законов, им предписанных. Божьи законы люди должны чтить свято, но законодатель живет выше своих предписаний. Как, в чем, насколько — никто не знает, кроме него самого.
Через год у Авраама и Сарры родился прекрасный дарованный свыше первенец — хотя на это не было ни единого шанса. Не забудем, что бездетность у правоверных евреев — знак божьей немилости, даже отверженности Богом. Бог велел плодиться и размножаться, чайлдфри и иудаизм несовместимы. Через много веков несчастного Иоакима, будущего деда Иисуса по материнской линии, выгонят из храма на том лишь основании, что у него детей нет: «И выступил против него [Иоакима] Рувим, сказав: “Нельзя тебе приносить дары первому, ибо ты не создал потомства Израилю”. И огорчился очень Иоаким, и стал смотреть родословную двенадцати племен народа, говоря: поищу в двенадцати коленах Израиля, не я ли один не дал потомства Израилю. И исследовав, выяснил, что все праведники оставили потомство Израилю. Вспомнил он и об Аврааме, как в его последние дни Бог даровал ему сына Исаака» (Протоевангелие от Иакова, 1).
Словом, Исаак — отрада стариков, утешное тепло последних лет. А потом был приказ: «Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе» (Бытие, 22:2).
Кровь стынет от подробностей. От того, что дорога длится три дня, когда отец идет рядом с сыном, смотрит на него и представляет, как вот этого самого любимого он должен будет своей рукой убить, а потом сжечь. От мальчишеского голоса, который спрашивает: «Где же агнец для всесожжения?» Папа, а кого мы будем приносить в жертву? Но главное, от мыслей, которые разрывают ум отца. Как все это понять? Бог дал, Бог взял? Ты подарил главное счастье, цвет сердца, дыхание моей жизни. Ты совершил невозможное, явил чудо из чудес. Разве Ты одобряешь убийство ни в чем не повинных детей? Разве Ты велел уничтожать самое драгоценное, что Тобой же подарено?
Самый верный, самый послушный, самый преданный исполнитель законов, полученных от Бога, не понимает, чем провинился перед ним. Но в то же время понимает то, чего не могут понять обычные начетники, книжники, священники: законы, полученные от Бога, не могут быть Богом, заменить Бога, победить его и заслонить от него. Бог один, он никому и ничему не подвластен — ни законам людей, ни законам природы, ни собственным законам. Поэтому Авраам подчиняется, хотя у него есть все причины отказаться. Например, счесть, что голос исходит не от Бога, а от искусителя.
Адам не подчинился, Авраам подчинился. Можно переформулировать: «Адам не понял, как все устроено, Авраам понял». Страх Божий есть дочеловеческая, детская, щенячья степень доверия — такая, которая предполагает преодоление доводов рассудка, инстинкта свободы и силы человеческой воли. Та самая степень, которая понадобилась, чтобы поверить в способность иссохшего старческого лона зачать сильного, здорового, красивого мальчика. Страх, готовый оказаться ожиданием милости и доброты, так и не став ни на секунду уверенностью, что все будет хорошо.
Это может звучать оптимистически — но на самом деле ужасно! И это отлично понимал такой глубокий знаток Писания, как Рембрандт. В его интерпретации жертвоприношения отец превращается в резника, в убийцу, в скотобойца. Бледный, измученный, взъерошенный, он надавил огромной сильной ладонью на лицо подростка, перекрывая взгляд, дыхание, крик. Как будто сын его — тот самый барашек, притом безо всякой уменьшительной ласкательности. Для такого доверия надо быть человеком недюжинным и в некоторой степени вообще переступить через человеческое.
И вот Авраам заносит нож над сыном (в мозаике Сан-Витале это целый меч), но в последнее мгновение ангел останавливает его: «И простер Авраам руку свою и взял нож, чтобы заколоть сына своего. Но Ангел Господень воззвал к нему с неба и сказал: Авраам! Авраам! Он сказал: вот я. Ангел сказал: не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня. И возвел Авраам очи свои и увидел: и вот, позади овен, запутавшийся в чаще рогами своими. Авраам пошел, взял овна и принес его во всесожжение вместо сына своего» (Бытие, 22:11–13).
В мозаике ангела нет — повеление исходит от самого Бога: сквозь бело-огненные облака продевается рука Божья. Мы хорошо помним, что ни ягненка, ни овна у Авраама в начале пути не было. Откуда же взялся овен в книге, ягненок в мозаике? Бог сам доставил жертву, которую великодушно позволил принести себе. Если вдуматься, даже если бы барашка пригнал Авраам, все равно подателем любых благ остается Бог. Так что жертвы Богу невозможны, если Бог того не захочет. Возможно, в языческой религии это устроено иначе, но единобожие исключает запасные источники земных благ, кроме единого Бога (вспомним космогоническую апологию Иеговы в Книге Иова).
И вот тут-то в равеннской мозаике является ключевой персонаж, известный каждому христианину и показанный в Сан-Витале не единожды: агнец Божий, то есть символ чистой жертвы — Agnus Dei, qui tollis peccata mundi. Иисус Христос, Сын Божий, Сын человеческий. Ягненок не у жертвенника стоит, не «запутался в чаще рогами своими», а тянет Авраама за полу, точно собачка — идем, идем же!
Куда агнец тянет Авраама? Туда, под Мамрийский дуб, к трем юношам, к Троице, к Богу, когда-то обещавшему Аврааму сына, от которого произойдет новый род человеческий. Агнец словно призывает вспомнить о нерушимом обещании Бога, благодаря которому жертвоприношение Исаака не могло состояться. Но куда важнее — бесконечно важнее! — другое. В мозаике пресбитерия ягненок — жертва человеческая. Это Сын Божий, Христос, которым Бог замещает сына Авраама и всех, кто от него произойдет в будущих поколениях. Бог-отец через этого смышленого ягненка говорит отцу Аврааму: твой сын останется жив, я приношу в жертву своего сына. Раз ты верен мне, раз ты готов верить мне всегда, я замещаю того, кто для тебя дороже собственного сердца, тем, кто для меня дороже всего мира.
В этой композиции, в этой точке смыкаются Ветхий и Новый Заветы — завет Бога с человеком. Назвать такой финал «счастливым концом» язык не повернется. Сын человеческий проживет жизнь без каких-либо льгот и привилегий, а завершит ее долгой, изнурительной смертью раба после предательства и отречения учеников, унижений, издевательств и пыток. Безо всякой помощи свыше. Исаака от гибели спасли, Иисуса нет. Бог стал для своего сына Авраамом, который принес в жертву собственного ребенка. И за кого? За тех, кто лучше Его сына? Праведнее? Добрее, талантливее, умнее? Да нет. «Не сравнивай: живущий несравним».
Чтобы не соблазняться ролью проповедника, обращу напоследок внимание именно на концептуальный характер мозаики, на ту степень интеллектуальной отваги, которая многим контемпорари-акторам даст фору. Сопрягая два сюжета, пространства, отрезка времени при помощи единственной трогательной ягнячьей фигурки, художник без долгих рассуждений открывает истину исторического и вселенского масштаба. Бога, который ради людей пожертвовал своим сыном, надо бояться. Бога, который дарит ребенка бесплодным и спасает обреченного, надо любить. То и другое за пределами вероятия, то и другое — подвиг немыслимой веры.
