My nationaliti is my sexuality

В англоязычный сборник Queer(ing) Russian Art: Realism, Revolution, Performance, который сейчас готовится к выходу в США, вошла статья поэта и искусствоведа Романа Осминкина, посвященная Баби Бадалову. Озаглавленная по названию одной из работ художника, она рассказывает о том, как Бадалов превратил поэзию в визуальное искусство и создал особый квир-язык. С любезного разрешения автора «Артгид» публикует русский вариант этого эссе. Строго 18+!

Фрагмент экспозиции выставки Баби Бадалова Soul Mobilization («Мобилизация души»), 29 ноября 2019 — 15 февраля 2020. La Verriere, Брюссель. Фото: © Isabelle Arthuis. Источник: galeriepoggi.com

Помещая Баби Бадалова в сборник о квир-искусстве, мы как бы вписываем его в определенную историческую традицию и эстетику, что всегда имеет опасность, как для самого художника — быть пришпиленным к определенному направлению, — так и для квир-субъектности вообще. Ведь квир — по одному из своих многочисленных определений — не обладает самодовлеющим значением, не относится к чему-то сущностному, не имеет начала, не является категорией, а является самим отклонением от нормы. Суть квира — странность и необычность как постоянное отклонение от окончательного определения, буквальное трансцендирование своих границ, избегание устойчивых идентичностных оснований. Квир-теория так и описывает свой объект: множество подвижных моделей идентичности, процессуальность, перекомпозиция.

Но мы должны быть осторожными еще и по другим причинам: само понятие квир в искусстве и квир-теория появились и развились к концу 1980-х и далеко за пределами СССР, поэтому любое применение категории «квир» к советским художникам, музыкантам и поэтам не просто носит ретроспективный характер перенесения и проецирования западного концепта на постсоветскую ситуацию, но и должно быть критично и рефлексивно трансформировано с учетом локальных квир-традиций. Это означает, что понятие квир будет всегда конкретно и зависеть от конкретных исторических обстоятельств и культурных особенностей, в которых находится и творит тот или иной художник, а потому квирность каждого квир-художника имеет иметь свои нюансы и требует настройки.

Что же означает приставка квир- к Баби Бадалову, и что она нам может дать продуктивного? Я бы осмелился выдвинуть такой тезис: Бадалов своим искусством и поэзией изоморфен квирности, то есть может помочь нам расширить ее инварианты, предложить собственный, уникальный эстетический, а значит, и жизненный опыт и одновременно сделать этот опыт частью более широкой квир-традиции в искусстве. Являясь мигрантом, национальным меньшинством, геем из мусульманской страны, Бадалов, как и многие другие квир-художники, органически связал свое биосоциальное тело с искусством. Но Бадалов не тот тип художника, для кого квир — это прежде всего продвижение идей сексуальной идентичности в творчестве. Большинству квир-художников и квир-образности как таковой, разрабатывающей ненормативные гендерные сексуальные аспекты, свойственно настойчивое и откровенное овнешнение телесности: через тело художники переносят травматический опыт в искусство. Бадалов, будучи выходцем из советско-мусульманского мира, реализует свою квирность опосредованно — через визуальную поэзию, ставшую его главным художественным приемом. Он сам от первого лица лучше всего выразил эту свою советскую родословную:

I was homosoveticus
I was communistautopicus
I was USSRicus

Container imageContainer image

Такое поэтическое опосредование может быть связано с контролем за сексуальностью и дистрибуцией сексуальных образов в СССР (тогда как поэзия позволяет передавать сексуальное переживание ментально и метафорически), а также с запретом на миметическое искусство в мусульманской традиции. Если брать постсоветских квир-художников, скажем, Влада Мамышева-Монро с его травести-перевоплощениями в героев массовой культуры и политики, то у Бадалова мы могли бы говорить скорее о травестии языка, которая позволяет обнаружить не только гендерные, но и национальные, политические, мигрантские, культурные и другие формы угнетения. По сравнению с радикальными художниками постсоветской гей-культуры, например известным в 1990-е своей вызывающей милитантной эстетикой и гей-поэзией Славой Могутиным, Бадалов слишком консервативен. Он сам признается в собственной стыдливости[1] и называет гей-культуру плохим театром: «Да, я гомосексуал, но не гей и не хочу выглядеть как гей. Но это касается не только гей-культуры, которая кажется мне плохим театром. Для меня это une question morale. Мораль — это страдание, потому что это связь между моей личной жизнью и тем, что происходит в мире»[2]. Это страдание у Баби может быть результатом действия гендерной меланхолии, произведенной принудительной гетеросексуальностью в азербайджанской и советской культурах. «Моя жизнь была наполнена трагедиями и внутренними страхами. Я был актером с игрой в себя, с тем, как остаться живым, бороться, не быть избитым и опозоренным», — говорит про себя Бадалов[3].

В этом смысле он со своим страданием и достоевщинкой куда органичнее смотрелся бы в ряду художников предыдущего поколения эпохи кочегарок и котельных, завсегдатаев «Сайгона», нонконформистов газоневской культуры, которые, ввиду уголовной ответственности за тунеядство и мужеложество, лимитной прописки и общей социальной подозрительности вынуждены были работать на самых неквалифицированных работах, скрывать свою сексуальную ориентацию, подпольно выставляться и публиковаться. Система была куда поляризованнее: советский официальный язык занимал все сферы жизни и проникал всюду, оставляя выбором внутреннюю миграцию или диссидентство. Советский идеологический аппарат не только воспроизводил двоемыслие, но и четко разграничивал публичную и интимную территории жизни каждого человека.

Но стыд и моральные ценности Бадалова усугубляет, кроме советского дисциплинарного проекта, еще и традиционное восточное воспитание. Баби (Бадахан) Бадалов (1959) родился и вырос в селении Лерик на юге Азербайджана, недалеко от границы с Ираном, седьмым ребенком в семье из пяти сестер и пяти братьев. Мама Баби была талышкой, а отец азербайджанцем — дома все говорили на двух языках. Бадалов почти не знал русский, но в 15 лет уехал в Баку и окончил там художественное училище имени Азима Азимзаде. Потом два года служил в армии — в стройбате в Подмосковье, где вместо советской доктрины интернациональной дружбы правили бал дискриминация и ксенофобия в отношении малых народов. Будучи влюблен в петербургский культурный миф, дважды приезжал в Ленинград поступать в Академию художеств, в итоге так и не поступил, но все равно остался в Ленинграде, где работал в пожарной части, на стройке, рисовал и писал стихи.

Баби Бадалов. Достоевский. 2018. Ткань, краска. Музей нонконформистского искусства, Санкт-Петербург

В конце 1980-х времена изменились — андеграундная культура в Ленинграде вовсю заявляла о себе в широком публичном поле: Товарищество экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ), «Новые художники», Пушкинская, 10, «Митьки», некрореалисты, «Поп-механика», рок-движение стали главными творческими двигателями перестроечных перемен, раскрепощая зажатое общество эмоционально и сексуально. И Бадалов оказался внутри этого круговорота. Он быстро вошел в круг неофициальных арт-групп ТЭИИ и «Новые художники», сотрудничал по нескольким проектам с Тимуром Новиковым и Вадимом Овчинниковым — центральными фигурами петербургской арт-сцены 1980-х годов. Художник и поэт Вадим Овчинников стал для Бадалова вторым после отца важнейшим человеком в жизни: «Все, что я нашел тогда, было результатом его влияния: и стихи, и рисунки, и живопись, и внимание к мелочам. <…> Вадим мне доказал, что мои ошибки гораздо интереснее моих «исправлений ошибок», потому что в языке появляется какой-то новый смысл и слова начинают проявлять скрытые в них возможности»[4]. Бадалов работает с текстом с конца 1980-х. Пишет слова, стихи, делает коллажи, сначала на ломаном русском языке, потом на других языках. В 1989 году, задолго до Google Translate и нейросетевой поэзии, Дмитрий Волчек опубликовал стихи Баби Бадалова, скрывшегося под псевдонимом Андре Баби, в культовом андеграундном ленинградском «Митином журнале». Выглядело это так:

я собираюсь уехать на другую планету
не знаю получится ли когда нибудь сесть твой голосъ
я собираюсь уехат на другую планету
не знаю получиться ли когда нибудь сесть твой взгляд

я люблю тебя
он то же любить тебя
ты лучше люби себя
чтобы нас не обидел.

Однажды мне приснился сон что меня съел лошадь
Это случился в одном деревня когда я проходил по
тротуару мимо стены[5].

Бадалов думал так: если я не могу сидеть со словарями и учить грамматику, если логика чужого языка мне до конца недоступна, если я никогда не смогу говорить безупречно и без ошибок, то именно ошибка и будет главным моим конструктивным принципом для создания художественной формы. Но язык в своей коммуникативной функции направлен на устранение ошибок, однако есть поэзия — мать всех ошибок и убежище для бездомных языка. Психоаналитик и основатель Музея Фрейда в Петербурге Виктор Мазин тогда же напишет о поэзии Баби: «Невозможность своего языка. Пустыня слов, проговариваемых Другим. Родной язык звучит как чужой. <…> Чужой язык звучит как родной. Где граница чужой // родной? Человек без языка, утративший его и/или не обретший. Свой язык всегда чужой, враждебный, подчиняющий, голос Другого. Избегание его унифицирующей нормированности — вынужденное. <…> Где разбивается единая поверхность, расшатывается упорядочивающая сетка, там становится многомерность, бесконечность отражающих поверхностей разбитого зеркала, умножение значений по линии раскола. Дополнительное семантическое умножение дает неопределимость рода или, точнее, одновременное присутствие (отсутствие) трех родов: родовое колебание»[6].

Container imageContainer image

Это «родовое колебание» языка, как нам кажется, связано еще и с невозможностью Баби идентифицироваться ни с одним нормативным гендером. Фигура мигранта — беженца от родного языка — здесь изоморфна фигуре квира, бегущего от гендерной нормализации. В СССР был великий поэт-мигрант, нобелевский лауреат Иосиф Бродский, давший образчик русского языка наряду с Пушкиным, Толстым, Достоевским и другими классиками. Баби Бадалов квиризует Бродского, создавая коллаж «Иосиф Бродская — великая поэтесса»: этот персонаж может писать на языке плохой поэзии в конвенциональном понимании. Плохая поэзия работает через юмор и перформанс. Так, маскулинный образ Маяковского — «облако в штанах» — у Бадалова становится «штанами в облаках», прикрепленными к стене, но вот-вот норовящими взлететь. Штаны в облаках — это странствующие штаны, которые освободились от своих гендерных и культурных идентификаций, став вещью для себя (однажды Баби пришел на выпускной бал в петербургском военно-морском училище в костюме пингвина, чем немало всех ошарашил). Но дело не только в том, что Бадалов пишет плохую поэзию, его поэзия — это всегда синтез слова и образа, word как image: «Я и разговариваю, и рисую слова, поэтому мне всегда немного неловко, когда меня называют “поэтом”. Я не поэт в обычном понимании “человека от литературы”. Я говорю: “Жизнь человека — это кладбище ненаписанных книг”»[7].

В 1991 году, как только границы открылись, Бадалов уезжает в США (Сан-Франциско). Там он впервые видит открытые гомосексуальные отношения своего галериста с парнем, впервые пробует курить траву и открывает для себя ЛСД. Имея в словарном багаже лишь заученную фразу «I want to be…», он осваивает английский язык на слух и говорит на нем так, что его нужно заново переводить на английский. Именно там, в Калифорнии, Баби Бадалов осознает свою глубокую инаковость и ориентализм: «…я — странный и на меня странно смотрят»[8]. И делает безупречный самообъективирующий жест, разрабатывая свой первый лозунг и одноименную выставку «I am ART EAST» (Will White Gallery, Юджин, Орегон).

В Азербайджане до 1922 года был арабский алфавит, с приходом советской власти в несколько этапов ему на смену пришел латинский, а с 1939 года кириллический. В 1991 году, с распадом СССР, Азербайджан снова вернулся к латинице. Таким образом, визуальный текст Бадалова будто бы слой за слоем вскрывает эти исторические языковые перипетии. Художник создает гибридный алфавит, где за латиницей и кириллицей скрываются следы арабской вязи, будто бы отголоски колонизированной восточной культуры проступают сквозь западный логический нарратив, который только на первый взгляд кажется более рациональным и экономным. Западный знак дискретен, тогда как вязь непрерывна, как традиция губной поэзии dodaq deymez, предполагающая особый прием чтения, во время которого губы не должны смыкаться. Английские и русские слова Бадалов разбивает на отдельные морфемы, семы и фонемы, а потом заново сшивает в одну словесную ткань, но уже со смещенными, мерцающими смыслами, бегущими от любых окончательных устойчивых значений.

Баби Бадалов. Man Ray. 2016. Ткань, акрил. Courtesy Galerie Jerome Poggi. Источник: artsy.net

Главным оператором устного остранения у художника становятся суффиксы -ist и -ism, образующие в английском и русском языках существительные со значением принадлежности к определенной группе лиц, учреждению, профессии, идеологии, гендеру. Как и большинство мигрантов, Бадалов осваивал чужие языки на слух, не зная их грамматики, а на слух суффикс -ist тождественен -east. Играя на визуальном и фонетическом сходстве слов разных языков, он расшатывает все эти устойчивые идентичности, показывая их языковую сконструированность, высвобождая слова, а значит, и людей, которые подпадают под эти определения, от закрепленной к ним стигмы: anarch-east, antifash-east, terror-east, femin-east, capital-east, fetish-east, extrim-east, commun-east, national-east, marx-east…[9] Patriotism обретает обратное значение — как восстание: Pat/Riot/ism. Суффикс -east Бадалов помещает и перед искусством (art по-русски — iskusstvo), которое становится «East-куссtво». Художник феминизирует определение musulman в musulwoman, будто давая слово лишенным права на публичное высказывание женщинам исламского мира. Теперь они могут заявить о себе не через manifestation, а через womanifestation. На черном флаге белыми литерами Бадалов пишет «sex pistols», показывая, что в исламе заложен панк, а не культурный фундаментализм.

Спустя три года, в 1994 году, Бадалов в виде бородатого отшельника, так и не прижившись в США, будет вынужден уехать в изменившуюся за время шоковых рыночных реформ Россию. Теперь он воспринимается здесь как выходец с Кавказа — «черножопый» и «понаехавший». Проведя несколько активных творческих лет в Петербурге, Баби в конце 1990-х транзитом через Турцию все-таки возвращается в свою азербайджанскую деревню. Но и в родном Азербайджане его никто не ждал — здесь он был иммигрант с нетрадиционной ориентацией. Его несколько раз судили, около шести раз помещали в тюрьму для иммигрантов. Даже спустя много лет, на недавней выставке в Баку в Yarat! Contemporary Art Space, Бадалов получал угрозы: «Убирайся и побыстрее»[10]. Но все же в Баку ему улыбается удача — его работы покупает один из нефтяных дельцов. Бадалов начинает работать на зарубежные благотворительные организации, а потом заполняет apply на workshop в Англии и уезжает. В Англии он вместо положенных по визе шести месяцев пробудет, на нелегальном положении, почти два года, в Кардиффе познакомится с анархистами из green movement, станет вегетарианцем, поучаствует в их экологической акции со своей росписью Climat change, Rich must dye. Однако в итоге, несмотря на протесты арт-сообщества, художник будет депортирован обратно в Россию.

Но в России Бадалов не задержится и транзитом через Финляндию, Бельгию и Германию отправится в Париж, где попросит убежища. В 2011 году художник наконец-то получит официальное признание своего политического статуса беженца во Франции. В космополитическом Париже XXI века он обретет вместо постоянного чувства изгнания чувство свободы без привязки к какой-либо национальности или гражданству. Быть азербайджанцем он давно перестал, русским стать не смог, да и не мог, а французом или европейцем уже не станет. Зато Бадалов обрел собственное гражданство без гражданства — номада-мигранта, постоянного беглеца, которым движет любовь к искусству и поэзии. Теперь он знает семь языков: талышский, фарси, азербайджанский, русский, турецкий, английский и французский. Но каждый из них для него не является ни родным, ни чужим (помните, что писал Виктор Мазин?). Языки утрачивают иерархию и вместо создания границ между культурами и народами становятся для Бадалова соединительными нитями. Именно плавно переходя с языка на язык, он плетет свою текстуально-речевую ткань, свой восточный орнамент из западных литер, играет на языковых парадоксах.

Container imageContainer image

Однако это не пластичность языка, как пишут некоторые, а косноязычие — мигрантское косноязычие, которое мучительно вслушивается, запоминает, а потом говорит, но речь — не правила грамматики, а живой процесс. Косноязычие накладывает ограничения на возможности артикуляции, вызывая постоянную тревогу неправильного понимания, недопонимания. В русском есть выражение «говорить на ломаном языке», то есть делать ошибки и коверкать чужой язык. Бадалов буквализирует эту ломанность, этот слом языка, каждый новый язык для него ломаный, никакой из них не может быть своим и принят без остатка. Поэтому язык становится номадом, таким же, как его носитель. Феминистский философ Рози Брайдотти в статье Writing as a Nomadic Subject пишет: «Быть бездомной; мигранткой; изгоем; беженкой; туристкой; жертвой сексуального насилия на войне; странствующей переселенкой; нелегальной иммигранткой; экспатриантом; почтовой невестой; иностранной сиделкой у детей или стариков в экономически развитом мире; высококлассным профессионалом; экспертом по мировому венчурному финансированию; гуманитарным работником в глобальной системе ООН; гражданкой страны, которая больше не существует (Югославии; Чехословакии; Советского Союза) — это отнюдь не метафоры. Отсутствие паспорта или наличие большого их количества не является ни равнозначным, ни метафоричным. Все это — весьма специфичные геополитические и исторические отметки; это история и принадлежность, покрывающие ваше тело, словно татуировки»[11].

Этими татуировками покрыто все тело Бадалова. Номадизм Бадалова — не путь кочующего полиглота-интеллектуала, который с легкостью преодолевает границы и жонглирует идентичностями. Это вынужденный путь изгнанника, изгоя, странника с котомкой (здесь игра слов, которую не передает английский язык: странник — странный (квир)): me gration you gration he gration she gration we gration they gration ci gration sea gration me grant you grant she grant we grant ci grant sea grantti grant fi grant hi grant ni grant[12].

Внутри себя я прожил очень страшную жизнь, говорит Баби Бадалов, и ты понимаешь ключевое различие между вербальным и иконическим знаком, все ужасы внутренней жизни: тот самый ментальный мир Бадалова не выворачивается наизнанку посредством целого спектра аффектирующих медиумов, воздействующих на зрителя сродни церебральной щекотке, а выступает на аскетичной — обычно тканевой, оштукатуренной или бумажной — поверхности в виде простых символов, плавно переходящих (мигрирующих) один в другой. Смещаются, остраняются морфемы и целые слова, чьи значения становятся мерцающими (да, да, есть тут и Д.А. Пригов). Мигрируют, до степени неразличения языки — кириллические и латинские алфавиты переходят друг в друга посредством восточной арабской вязи. И в этом сама суть «мигрантской поэзии» Бадалова. Миграция не только трансформирует биологическое и социальное тело художника, но и буквально прошивает весь его телесно-артикуляционный аппарат суровой нитью разноязыких палимпсестов — визуально-акустических паттернов письма и чтения.

Баби Бадалов. Cosmopoetism. 2018. Ткань, краска. Courtesy Galerie Jerome Poggi, Париж

Мы помним, что сам термин «текст» происходит от латинского слова textus, означающего «ткань, сплетение, соединение». Но в случае Бадалова это не тот текст, чья роль сводится к тому, чтобы заставить нас выбрать одно из возможных означаемых. Текст Бадалова вообще бежит от окончательных и любых устойчивых значений. По аналогии с креализованным текстом, который представляет собой негомогенное образование, состоящее из знаков разных — вербальных, иконических, индексальных — систем, текст Бадалова мы могли бы назвать квиризованным текстом. «Мигрантская поэзия» Бадалова, как и речь любого мигранта в принципе, является квир-речью по отношению к языку той страны, куда он переезжает. Квир как противодействие бинаризму языка, вскрытие его бинарных оппозиций и деконструкция их постоянным флюидным перетеканием, за который и отвечает орнамент[13]. Но этот орнамент не бесшовный, за ним зияет рана, разрыв, вынужденный и травматический. Квир Бадалова всегда заплатанный, нецельный, сшитый из кусков разной материи в одно пестрое полотно, заплатка наслаивается одна на другую. «Одежда переходила ко мне от старших братьев, и мне всегда было стыдно в школе из-за заплаток. И мое участие в проектах, посвященных им, прямо вытекает из этого», — признался Бадалов в одном интервью[14].

Текстиль в Азербайджане издавна был женской практикой, и искусство выносит домашний труд в публичное поле, тряпочки становятся политическими лозунгами. В 2018 году Бадалов участвует в выставке текстиля Soft Power в Emmetrop (Бурж, Франция), идея которой — развенчать патриархат, расколоть расизм и починить планету. То есть современное текстильное искусство далеко не декоративное, а исключительно политическое. И более того — текстиль ближе всего к телу, что очень важно для Бадалова, мыслящего произведение искусства как продолжение тела. «Мы очень близки к текстилю, потому что мы все носим его каждый день», — говорит художник. Окончания предложений и слова, которые он выбирает, несут политическое эхо: body borders / blood borders / blue borders. «Моя выставка — мое тело», — эта органическая метафора у Бадалова буквализируется: он пишет в карманные блокноты, делает текстиль и коллажи, похожие на стенку в комнате подростка со звездами массовой культуры, внутри самой выставки обживая холодные пространства арт-институций.

Делать искусство по Бадалову — то же самое, что раздеваться («to make art to take clothes off»): когда ты делаешь сентиментальное интимное искусство, ты голый, все люди тебя видят. Поэтому нужно думать, прежде чем раздеться. То есть искусство должно быть оружием, ты не имеешь право баловаться искусством — когда балуешься искусством, то становишься жертвой. Но Бадалов всегда был против жертвенности: «Я никогда не должен быть victim — ни в коем случае. Все время бороться, провоцировать и пропагандировать — я очень люблю провокации: Run from Quran, Rebecca from Mecca. Надо издеваться все время и смеяться. “Разговаривать — это тоже часть революции”, и очень важно говорить, основываясь на personal experience»[15].

Баби Бадалов. Body borders. 2017. Ткань, краска. Courtesy Galerie Jerome Poggi, Париж

На сегодняшний день работы художника хранятся во многих музеях мира, он участвовал и участвует во множестве престижных выставок: Manifesta 8 (Мурсия и Картахена, Испания, 2010), Migrant poetry в La Station (Ницца, Франция, 2015), For the Wall For the World в Пале де Токио (Париж, 2016), To make art to take clothes off, MUSAC (Леон, Испания, 2017) и др. Подчас художник из третьего мира, играя по правилам глобальных арт-институций и арт-рынка, становится заложником ориенталистского образа, самоэкзотизируясь. Баби осознает эту опасность, поэтому постоянно работает как pop-up-artist, создавая свои инсталляции и фрески специально для каждого места, находя наилучшую форму высказывания для политизации пространства. Но также Бадалов старается не терять связь с улицей, без которой визуальная поэзия утрачивает чувство живой речи. На улице он может собирать мусор для своих инсталляций, замечать и собирать в своем инстаграме лозунги и обрывки афиш или создавать плакаты для антифашистской выставки в московском метро «Искусство против нацизма». «В искусстве я люблю поэтическую акцию и poetical action. Поэзия — манифестация и борьба; это выходить на улицы и кричать: Fashion week — fascist week, Fashion show — fascist show. Если нет inspiration, значит я не могу писать»[16], — говорит художник.

По сути, Баби Бадалов изобретает искусственный язык — квир-язык всех угнетенных, с открытой структурой, — который может быть каждым докручен и дополнен другим языком (в зависимости от того, куда забросила его судьба мигранта); это язык в действии, одновременно поэтический и политический, находящийся всегда в становлении и переизобретении себя, язык мучительного вслушивания и освобождающего косноязычия! Устное, живое, взятое с губ еще теплое слово побеждает холодный язык глобальной бюрократии. Именно так — через возвращение словам их живой сути — и происходит воскрешение слова у великого литературоведа Виктора Шкловского: отрок речет, рана ранит, горе горит.

Примечания

  1. ^ «Еще в юности я понял, что смотрю на мужчин, на юношей так, как смотрят на женщин. И я был в ужасе от этого — мне было страшно: какой я преступник, какой грязный, какой урод! Я не мог сказать маме: “Ты знаешь, что происходит со мной, почему ты меня таким родила?” и думал, что такого человека, как я, надо сжечь, уничтожить. Я жил в постоянном стрессе, невидимом ужасе и страхе. В Америке я увидел, что мой галерист открыто живет со своим парнем. Я такой же, но даже спустя много лет остаюсь консервативным: меня смущает, когда мужчины публично целуются или держатся за руки. Чувства, выставляемые напоказ, — ненастоящие» / Баби Бадалов: «Я заполнил apply на один workshop» // Артгид. URL: http://artguide.com/posts/1184.
  2. ^ Там же.
  3. ^ Бабі Бадалов про СРСР, Кмитівський музей та гомосексуальність // Your Art. URL: https://supportyourart.com/words//babibadalov.
  4. ^ Баби Бадалов: «Я заполнил apply на один workshop» // Артгид.
  5. ^ Митин журнал. Ноябрь/декабрь 1989. URL: http://kolonna.mitin.com/archive/mj30/baby.shtml.
  6. ^ Мазин В. Написание грусти Баби. URL: http://kolonna.mitin.com/archive/mj30/mazin.shtml.
  7. ^ Баби Бадалов: «Я заполнил apply на один workshop» // Артгид.
  8. ^ Бабі Бадалов про СРСР, Кмитівський музей та гомосексуальність // Your Art.
  9. ^ См. фото с выставки Southern Constellations: The Poetics of the Non-Aligned. Museum of Contemporary Art Metelkova, Любляна, 2019.
  10. ^ Бабі Бадалов про СРСР, Кмитівський музей та гомосексуальність // Your Art.
  11. ^ Перевод — Сергей Катчев. Braidotti R. Writing as a Nomadic Subject. URL: https://rosibraidotti.com/wp-content/uploads/2018/06/Braidotti-Rosi-Writing-as-a-Nomadic-Subject.pdf.
  12. ^ См. фото выставки Megration Yougration Hegration. Size Gallery, Риека, 2016.
  13. ^ «Моя визуальная память пришла из мусульманских стран и традиционной исламской семьи. Первые воспоминания — это ковры и орнаменты; это моя визуальная identity. Европа — прогрессивный мир индивидуализма, современного искусства и total liberty» / Бабі Бадалов про СРСР, Кмитівський музей та гомосексуальність // Your Art.
  14. ^ Что надо знать о Баби Бадалове, самом эксцентричном художнике Азербайджана / Sputnik Азербайджан. URL: https://az.sputniknews.ru/hero/20190401/419885145/Chto-nado-znat-o-Babi-Badalove-samom-ekstsentrichnom-khudozhnike-Azerbaydzhana.html.
  15. ^ Бабі Бадалов про СРСР, Кмитівський музей та гомосексуальність // Your Art.
  16. ^ Там же.

Публикации

Комментарии
Rambler's Top100