Игорь Голомшток. Занятие для старого городового. М.: Редакция Елены Шубиной, 2015

Игорь Голомшток (1929) — советско-британский искусствовед, преподаватель, радиоведущий. В середине 1960-х, будучи свидетелем на процессе Юлия Даниэля и Андрея Синявского, отказался давать показания, за что был приговорен к шести месяцам принудительных работ. В 1972 году эмигрировал из СССР, начав преподавательскую карьеру в университетах Великобритании и США, помимо этого сотрудничая с журналами «Континент», «Синтаксис» и Русской службой «Би-би-си». Среди его публикаций — написанный в соавторстве с Андреем Синявским очерк о жизни Пабло Пикассо (1960, большая часть тиража была уничтожена), монография «Тоталитарное искусство» (1994) и книга «Английское искусство от Ганса Гольбейна до Дэмиена Херста» (2008). В начале 2015 года в издательстве «Редакция Елены Шубиной» вышли мемуары Игоря Наумовича о жизни в СССР и эмиграции. С любезного разрешения «Редакции Елены Шубиной» и издательства АСТ мы публикуем фрагмент этих воспоминаний, посвященный службе Игоря Голомштока в ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Здание Музея изящных искусств имени императора Александра III. 1912. Фото: Карл Фишер, courtesy ГМИИ им. А.С. Пушкина

Государственный музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина (1955–1963)

Среди москвичей выставка картин Дрезденской галереи произвела настоящий фурор. После двадцатых годов выставки зарубежного искусства вообще не устраивались в Советском Союзе. Государственный музей изобразительных искусств — единственное место в Москве, где можно было увидеть работы великих европейских мастеров, — в 1949 году был отдан целиком под выставку подарков тов. Сталину от трудящихся всего прогрессивного человечества. А теперь тут Рафаэль, Тициан, Рембрандт, Вермеер, Эль Греко… Тысячные очереди к музею тянулись по Волхонке, заворачивали на соседнюю улицу, и люди простаивали всю ночь, чтобы утром попасть на выставку. Для обслуживания этих толп требовались экскурсоводы, и нас набирали в основном из студентов искусствоведческого отделения. У меня было преимущество: два года работы на передвижных выставках. Так я попал в музей, где проработал с пятилетним перерывом двенадцать лет.

После восстановления постоянной экспозиции музейных собраний я работал экскурсоводом, но вскоре был назначен редактором сборников научных сообщений ГМИИ. Зарплаты у нас были самые мизерные, но я Бога молил, чтобы их не повысили: ходили слухи, что музею собирались дать статус научно-исследовательского института с соответствующим повышением окладов. В таком случае сюда ринулась бы толпа бюрократов и карьеристов и работать стало бы невозможно. А так в этот культурный отстойник собирался в основном народ приличный — молодые искусствоведы, преданные искусству и увлеченные своей работой, и старая ученая интеллигенция, отсиживающаяся в этой тихой заводи от «вихрей враждебных» сталинского времени.

Главным хранителем музея был тогда Андрей Александрович Губер. Одновременно на искусствоведческом отделении он читал курс лекций по истории культуры эпохи Возрождения и сам по манерам и осанке был похож на аристократа времен Лоренцо Медичи. Как-то я и две мои сокурсницы сдавали ему зачет, сидя за круглым столиком в какой-то университетской аудитории. Одна студентка путалась с ответами, а другая наступала ей на ногу под столом, давая понять, что та ошибается. Зачет мы сдали.
— Что же ты, я же тебе на ногу наступала!
— Ничего подобного.
На ногу под столом она наступала Губеру. Неизвестно, что думал Андрей Александрович об этом заигрывании, но и во время зачета, и после он сохранял абсолютную невозмутимость.

Обложка книги Игоря Голомштока «Занятие для старого городового». 2015

Михаил Яковлевич Либман был ученым секретарем. Он родился и учился в Риге, после присоединения Латвии к СССР был призван в Советскую армию и войну провел на фронте. Либман был уникальный фактолог и в атмосферу музея вносил дух западной ученой корректности, не очень свойственный советским учреждениям. Отделом Древнего Востока заведовал тихий человек и ученый востоковед В.В. Павлов. В свое время он успел отсидеть за какие-то антисоветские прегрешения (очевидно, это было еще в ранние, вегетарианские времена), а после освобождения был спрятан доброжелателями в подвале музейного хранилища. В университете он вел курс по истории искусства Древнего Египта и почти каждое свое утверждение об особенностях древнеегипетской культуры завершал неизменной фразой: «А впрочем, как знать».
Студенты, как и сотрудники музея, дали ему ласковое прозвище Водя. Исключительно под этим именем я его и запомнил.

Секретарем партийной организации музея была Александра Андреевна Демская — заведующая архивом. Под ее эгидой находилась тогда переплетная мастерская — небольшая подвальная комната с ее единственным обитателем Левой Турчинским. Леве со всей Москвы приносили для переплета книги и рукописи, и его комната была полна нелегальщины. Здесь от пола до потолка громоздились кипы книг зарубежных издательств, комплекты эмигрантских журналов, раритеты дореволюционных изданий, а главное — самиздат. Самиздатскую литературу Лева охотно давал на короткий срок своим друзьям для прочтения. У него я впервые прочитал машинописные тексты «Август Четырнадцатого» Солженицына, «Николай Николаевич» Юза Алешковского, «Москва–Петушки» Венички Ерофеева и многое другое.

В архиве у Демской хранились документы основателя музея И.В. Цветаева и рукописи его дочери Марины. Нам удалось опубликовать в «Сборнике сообщений ГМИИ» статью Марины Цветаевой «Открытие музея». Кажется, это была первая публикация ее работы после двадцатых годов.

После Демской партийным секретарем музея стала Ксения Егорова. В партию она вступила, чтобы иметь возможность работать в зарубежных музеях, архивах и библиотеках. Она работала в отделе Запада и была человеком универсальных знаний во всем, что касалось искусства и не только, за исключением окружающей ее жизни. Как-то пошли мы с ней пообедать в столовую при ресторане «Прага», благо ресторан находился неподалеку от нашего музея. Как раз в это время в Москву приезжал крупный голландский искусствовед, и Ксения показывала ему Москву, водила по театрам и музеям. Накануне они были в театре на постановке «Бани» Маяковского. Я спросил Ксению, как она смогла перевести сложный текст, в котором к тому же было много ненормативных слов.
— Да я и сама их не понимаю, — громким, хорошо поставленным голосом произнесла Ксения в переполненном помещении столовой, — вот я вижу, на стене написано «Х**», а что это такое, не знаю.
От смущения я чуть под стол не свалился.

Она была к тому же глубоко религиозным человеком, о чем я узнал гораздо позднее, — когда она приезжала к нам в Лондон и Амстердам, а в письмах советовала мне со всеми моими неприятностями идти к батюшке. Можно представить себе, что это был за партийный секретарь.

В ГМИИ им. А.С. Пушкина перед «Сикстинской мадонной» Рафаэля. 1945

Не думаю, что будет преувеличением, если я скажу, что с конца пятидесятых годов музей превратился в один из немногих в Москве оазисов в душной атмосфере еще торжествующей культуры сталинского соцреализма, на страже которого прочно стояла Академия художеств СССР. Это было единственное место в столице, где можно было увидеть не только произведения великих мастеров прошлого, но и небольшой кусочек западного искусства конца XIX — начала XX веков. Московский музей нового западного искусства был ликвидирован еще в 1948 году, и всё от импрессионизма и далее трактовалось тогда как признаки маразма и разложения западного буржуазного общества. Да и всё классическое зарубежное искусство меркло перед завоеваниями великих русских мастеров: Крамской живописными качествами далеко превосходил Веласкеса, по сравнению с социальным пафосом картин Федотова или Перова Хогарт представлялся пустым болтуном, Босх, Грюневальд, Тернер своим отходом от реалистических принципов изображения служили черным силам реакции, и всё развитие мирового искусства стимулировалось непримиримой борьбой прогрессивных и реакционных тенденций. Однако, что бы ни говорили идеологи от эстетики, в университете наши учителя волей или неволей прививали нам иное отношение к мировой художественной культуре. Да и материал говорил сам за себя. В экскурсиях мы на картинах Клода Моне, Сезанна, Ван Гога, раннего Пикассо старались доносить до сознания слушателей неортодоксальные взгляды на этот предмет.

Нам удалось убедить начальство в важности привлечения в музей молодежи и учреждения для этой цели Клуба юных искусствоведов для старшеклассников (сейчас КЮИ располагает отдельным зданием при музее с новейшим оборудованием, там идут занятия для школьников всех возрастов). В залах музея мы проводили уроки описания и анализа произведений, возили учеников по памятникам древнерусской архитектуры — в Новгород, Владимир, — учили основам атрибутирования, т. е. определяли по репродукции время написания, школу и мастера картины. Разрушались стереотипы сознания, у людей формировалось новое отношение не только к искусству, но и к режиму в целом.

Обложка книги Игоря Голомштока и Андрея Синявского «Пикассо». 1960

* * *

Когда я был назначен редактором сборников научных сообщений ГМИИ, в музее еще работали ученые дамы старшего поколения, выпускницы дореволюционных гимназий, институтов благородных девиц, смолянки: Н.М. Лосева, И.А. Кузнецова, К.М. Малицкая, Т.А. Боровая. Получившие солидное образование, свободно владеющие языками, они отгораживались от непонятной им советской действительности каждая рамками своей специальности. Так заведующая отделом Запада, испанистка, милейшая Ксения Михайловна Малицкая обитала где-то в Испании XVI века. Ее главным врагом был Шарль де Костер, который в своем «Тиле Уленшпигеле» оболгал благороднейшего, с ее точки зрения, короля Филиппа Второго.

Заведующей отделом античного искусства была Нина Михайловна Лосева. Однажды она привела в античный зал музея свою старую няню, и та, увидев голых Аполлонов и Венер, произнесла: «Стыдись, Нина! Ведь ты же девица».

Эти старорежимные старушки обладали многими научными и человеческими достоинствами, кроме одного — писали они плохо. Да и как могли они писать хорошо? Путь к широкой прессе был им закрыт, писание дневников и эпистолярное искусство, на которых смолоду оттачивался литературный стиль, стало занятием небезопасным. Мне приходилось переписывать их ученые статьи чуть ли не целиком. Зато из их рассказов выплывали фрагменты еще не написанной, неофициальной истории музея, которой они были живыми свидетелями. К сожалению, лишь немногое из их рассказов сохранилось в моей памяти.

Рассказы музейных старушек

Товарищ Новиков

После ареста в 1937-м директора музея на эту должность был назначен некто Новиков. По профессии он был маляр. Первое время он не выходил из директорского кабинета и оживлялся только тогда, когда в музее шел ремонт. Тогда он появлялся в залах и распоряжался насчет колеров, шпаклевки, покраски и других хитростей своей профессии. Потом он несколько осмелел и появился в библиотеке. «Почему все шкафы с книгами открыты?» — спросил товарищ Новиков у испуганных сотрудников. Ему объяснили: ученые, мол, тут, специалисты, работают, читают…

«Ну что ж, — сказал директор, — откройте один шкаф, а когда прочитают, откройте другой».

Работал тогда в музее некий иранский коммунист, бежавший из своей капиталистической родины в страну победившего социализма. Очевидно, девать его было некуда, и отправили его в наш отдел нумизматики, благо разбирать арабские надписи на монетах он умел. Имя и фамилия иранца были трудно произносимы, и по созвучию прозвали его в музее Хрыч Поганыч. Дисциплина была тогда строгая, и на беднягу стали поступать жалобы: он опаздывает после обеденного перерыва и отлучается с работы в разное неположенное время. Тогда Хрыч Поганыч написал оправдательную записку директору, в которой объяснял, что у него то ли неполадки с мочевым пузырем, то ли расстройство желудка, в силу чего он вынужден ходить в общественную уборную, потому что в мужском сортире музея ему дует. На что товарищ Новиков наложил резолюцию: «Разрешаю ходить в женскую уборную».

Ноябрь 1941 года. Назначен день эвакуации музейных собраний. Наши старушки, тогда молодые еще особы, снимают картины, демонтируют скульптурные группы, заколачивают ящики… Дело остается только за распоряжением директора. Но в назначенный день он не появляется. Не появляется он и на второй, и на третий день, после чего обнаруживается, что товарищ Новиков уже эвакуирован как ценный кадр.

Винсент Ван Гог. Ночное кафе. 1888. Холст, масло. Фото: Yale University Art Gallery

Абрам Эфрос и Андре Жид

В 1936 году приезжал в СССР прогрессивный (после этого реакционный) французский писатель Андре Жид. В качестве переводчика к нему был приставлен Абрам Эфрос — блестящий эссеист, критик и переводчик. Пришли они в наш музей, и у писателя заболел живот. Проводили его в туалет, свита ждала снаружи, и вдруг из уборной раздался дикий крик: «Papier! Papier!» (Бумагу! Бумагу!). В следующем году Эфроса арестовали и сослали. Не исключено, что необеспечение прогрессивного писателя подтирочной бумагой инкриминировалось ему как вредительство.

Музей нового западного искусства

И еще запомнился мне рассказ о том, как в 1947 году ликвидировался Музей нового западного искусства. Инициатором ликвидации выступала Академия художеств СССР. Очевидно, ее руководство преследовало две цели: с одной стороны, уничтожить этот очаг буржуазного разложения в искусстве, а с другой, захватить для себя морозовский особняк на Кропоткинской, где размещался музей, куда Академия и въехала сразу же после его ликвидации. Была назначена встреча Хрущева с руководством Академии. Узнав об этом, Виктор Никитич Лазарев — единственный из советских искусствоведов действительный член Академии наук СССР — помчался на встречу, чтобы объяснить члену ЦК нецелесообразность закрытия музея. Он опоздал. Когда Лазарев пришел в музей, он увидел, что на парадной лестнице особняка президент Академии художеств Серов что-то говорит Хрущеву, показывая на огромное панно «Танец» Матисса, а Хрущев громко хохочет. Сделать было уже ничего нельзя.

Экспонаты ликвидированного музея были распределены между ГМИИ и Государственным Эрмитажем, и было дано указание составить списки всех экспонатов для продажи за границу. Виктор Никитич убеждал сотрудников музеев затягивать дело как можно дольше. И они тянули. После смерти Сталина продажа была отменена. Так крупнейшее собрание нового западного искусства (бывшие собрания Щукина и Морозова) было сохранено для России. Кроме одного экспоната.

Вскоре после войны в Москву с правительственным визитом приезжал крупный американский бизнесмен (имя его не помню). Когда его водили по залам Музея нового западного искусства, Молотов снял со стены понравившуюся бизнесмену картину Ван Гога «Ночное кафе» и вручил ему ее в качестве подарка. Сейчас эта картина украшает Художественную галерею Йельского университета (США).

Публикации

Комментарии

Читайте также


Rambler's Top100