Георгий Гурьянов: «Я никуда не денусь»

20 июля 2013 года в Петербурге скончался Георгий Гурьянов — художник, музыкант, эстет, одна из самых ярких фигур «Новых художников» и неоакадемизма. Анна Матвеева поговорила с теми, кто лично знал Гурьянова, о нем как художнике и о том, как он создал из себя свое собственное произведение.

Джаррел Каплан. Георгий Гурьнов со своим плакатом «Мобиле party». 1992. Источник: Новая Академия. Санкт-Петербург. Каталог выставки в Фонде культуры «ЕКАТЕРИНА», Москва. М., 2011. С. 24
— Анна, скажите, а Георгий Гурьянов — он красивый?
 
Я тогда работала в одном из городских глянцевых журналов, и журнал решил делать какой-то дурацкий материал вроде «50 самых красивых мужчин Петербурга». Автор вопроса, мелкий редактор мелкой рубрики, искал кандидатов на почетное звание.
 
— Невероятно красивый. Но, боюсь, слишком красивый для нашего издания. Вы до него не достучитесь.
Сергей Борисов. Все на старт! (Георгий Гурьянов справа). 1988 Тимур Новиков. Георгий Гурьянов – дискобол. Начало 1990-х. Источник: Новая Академия. Санкт-Петербург. Каталог выставки в Фонде культуры «ЕКАТЕРИНА», Москва. М., 2011. С. 52
 
«Красивый» — это слово звучит первым, когда разговор заходит о Гурьянове. Не только из уст тех, кто всего раз мельком видел его, но и от тех, кто плотно знаком с его творчеством и для кого он был прежде всего автором, а не персонажем, и кому в общем-то было наплевать, как автор выглядит. Красота Гурьянова не была красивостью в обычном смысле слова — природным даром, смазливой мордашкой, доставшейся в подарок от мамы и папы благодаря удачному сочетанию генов. Это было его продуманное произведение, не менее авторское, чем картины; над собой как произведением он постоянно и тщательно работал, и оно не ограничивалось холеной внешностью и вдумчиво подобранной одеждой. Фас, профиль и гардероб были, напротив, самыми незначительными составляющими гурьяновского образа. Главным же было то, что по-английски называется posture — умение держать себя. Гурьянов всегда был как на постаменте.
И до него действительно было не достучаться почти никому.
Слева: Тимур Новиков. Строгий юноша. Портрет Георгия Гурьянова. 1987. Справа: Олег Котельников. Портрет Георгия Гурьянова. 1985–1986. Бумага на оргалите, темпера. Государственный Русский музей. Источник: Екатерина Андреева, Нелли Подгорская. Новые художники. М., 2013
 
С той же щепетильностью, с какой он создавал свой облик, он создавал — точнее, ограничивал — свой круг общения. Крайне редко появлялся на вернисажах и прочих тусовках. Отказывал массмедиа в общении. Всего несколько людей — можно пересчитать по пальцам одной руки — были вправе назвать себя его друзьями. На постаменте не было свободного места, он стоял там один, всегда словно освещенный солнцем и обдуваемый ветром.
Георгий Гурьянов на фоне картины Тимура Новикова «Строгий юноша». 1987. Источник: Новая Академия. Санкт-Петербург. Каталог выставки в Фонде культуры «ЕКАТЕРИНА», Москва. М., 2011. С. 24
Екатерина Андреева, куратор, доктор искусствоведения:

Георгий всегда стремился к тому, чтобы то его Geist, то, как он живет, не отделялось от того, какой он художник или музыкант. Это самое главное, о чем следует сказать. И ему это действительно удавалось. Его образ, дух, музыка, голос, картины и мысли входили в очевидную и производящую впечатление целостность. Тимур Новиков  придумал движение «Новых серьезных», наблюдая жизненные проявления Георгия Гурьянова, он сознательно выступал в роли эстетического идеала.

Гурьянов был тем редким человеком, который соединял в себе гедонизм и строгость. Он не мог жить не наслаждаясь, он говорил, что важно наслаждаться каждую минуту: и в простых вещах, и в сложных, и в «чайку попить». Но в то же время он был по духу очень строгим, эта строгость была для него эстетической мерой каждого его поступка. Я подчеркиваю — эстетической. Гурьянов был, пожалуй, единственный наследником Оскара Уайльда. Он прекрасно понимал, «как важно быть серьезным». Понимал иронично, с эстетической точки зрения. А как мы помним, Уайльд говорил о том, что эстетика — главное в жизни, эстетика позволяет жизни продолжаться: этика обеспечивает простое воспроизводство, но эстетика придает жизни прелесть, без которой она ничто.
Георгий Гурьянов в мастерской. Начало 1988. Источник: Новая Академия. Санкт-Петербург. Каталог выставки в Фонде культуры «ЕКАТЕРИНА», Москва. М., 2011. С. 32
 
В общую с Гурьяновым среду я попала в середине 1980-х, когда Гурьянов и его друзья уже были легендами, — попала как в некую мифологическую жизнь. Для меня это было важно и восхитительно, ведь мое детство прошло с мифами Древней Греции, которые папа читал мне вместо сказок. И когда я увидела Гурьянова, Цоя, Тимура, я была счастлива: то, что меня с детства влекло и волновало, воплотилось. Эти три красавца, наряду с четвертым — Константином Гончаровым, создатель модного салона «Строгий юноша», который их всех одевал, и легендой неофициального искусства Вадимом Овчинниковым — поразили и покорили меня, как мифологические герои. Красоту они сочетали с достоинством и пониманием величия своих поступков.
Слева: Евгений Козлов (Е-Е). Конверт пластинки «Начальник Камчатки», КИНО. 1984. Бумага, коллаж. Собрание Евгения Козлова и Ханнелоре Фобо, Берлин. Справа: Справа: Виктор Цой. Портрет Георгия. 1985. Бумага, коллаж. Принадлежал Георгию Гурьянову. Источник: Екатерина Андреева, Нелли Подгорская. Новые художники. М., 2013
 
Вместе с тем жизнь была живая и веселая, особенно на фоне угарного веселья конца 1980-х и начала 1990-х, суетливого, перестроечного. Но даже на фоне «Новых художников» и ранних неоакадемистов Гурьянов стоял особняком. Ему было чуждо ощущение пошлости, низменного духа, вырвавшегося на свободу. Веселость его и его друзей, прежде всего Тимура и Виктора, была весельем людей, которые отлично понимали, что почем, и не позволяли себе опускаться до вульгарности. Веселость духа была обеспечена тем, что каждый изначально представлял себе жребий и свой, и своего общества, и был готов удерживаться в высших точках мысли. Этому кругу близки слова Александра Арефьева, во многом ставшего предтечей «Новых художников», о том, что он и его друзья — канатоходцы, балансирующие над ямой нечистот, и этот их баланс, потребный, чтобы не свалиться в яму, рождает отточенное мастерство.
Рогожин — Тимур Новиков. Князь Мышкин — Георгий Гурьянов. Идиот. Спектакль «Нового театра», Ленинград, 1984. Источник: Екатерина Андреева, Нелли Подгорская. Новые художники. М., 2013
 
Это отточенное мастерство в Гурьянове завораживало. Неудивительно, что он был, наверное, самым портретируемым персонажем из тусовки «Новых художников» и неоакадемистов. Харизма и достоинство человека, сделавшего из самого себя эстетическое высказывание, вызывали у друзей-художников безусловный рефлекс: срочно зафиксировать, срочно на холст. Это были не просто портреты друга: каждый моментально обрастал собственной мифологией.
Слева: Олег Маслов, Виктор Кузнецов. Триумф Гомера. Фрагмент (портрет Георгия Гурьянова). 1998–2000. Холст, масло. Собрание Владимира Антоничука. Справа: Георгий Гурьянов. Гребцы. Эскиз. 1998. Новый музей, Санкт-Петербург
 
Евгений Козлов (Е-Е), художник, участник Венецианской биеннале 2013 года:

Когда Георгию Гурьянову стало 50 лет, в 2011 году, у меня спросил Metsur Volde, как и когда я познакомился с ним. Я ответил: «Мы познакомились взаимно в одной из прошлых жизней (в какой именно, к сожалению, я сейчас вспомнить не могу), поэтому нас связывает долгое время. Возможно, это станет нам известно после ухода из этой жизни. Во всяком случае, я все время знал, что с ним случится что-то странное в изобразительном искусстве. Георгий любил мои портреты с него — настолько, насколько не хотел с ними расставаться. Это, по сути, портреты его не на момент их написания, а его будущего. Если мы посмотрим на эти портреты, то увидим чистоту и одновременно силу, которые в них и в нем заложены и постепенно проявятся впоследствии.
Евгений Козлов (Е-Е). Портрет Георгия Гурьянова, 1987. Courtesy автор
 
При этом картины самого Гурьянова последовательно и сознательно продолжают его линию героической эстетики. Удивительно, что даже на пике популярности постмодерна, неверно воспринятого в России как сплошной нигилизм, хиханьки и хаханьки, прямо противоположная такому мировоззрению героическая эстетика Гурьянова оказалась чудовищно востребованна: именно в это время он с невероятной быстротой стал одним из самых дорогих российских художников. Галеристы буквально вырывали его друг у друга из рук, невзирая на сложный характер и огромные трудности работы с таким «капризным персонажем». Моряки, летчики и атлеты Гурьянова становились хитами еще до попадания на экспозицию. Уверенность, которую излучали как картины, так и их автор, была самым дефицитным товаром во времена тотального разброда, и таковой остается и сейчас.
Георгий Гурьянов в мастерской на Фонтанке, 145. Начало 1990-х. Источник: Новая Академия. Санкт-Петербург. Каталог выставки в Фонде культуры «ЕКАТЕРИНА», Москва. М., 2011. С. 39
 
Ольга Остерберг, галерист (Артклуб «Д-137»):

С Гурьяновым меня познакомил Тимур Новиков. А с ним самим я познакомилась году в 1995-96-м. Это были первые выставки галереи «Д-137», Тимур приехал туда, еще зрячий, красивый, со стильной короткой стрижкой, он меня потряс. Он во многом стал моим учителем в галерейном деле. И вот где-то через год Тимур сказал: «Поедем к Гурьянову на Садовую». Я страшно разволновалась — как же, я ведь восхищалась группой «Кино», ее барабанщик был для меня героем. И мы приехали туда, пили вино, разговаривали о музыке. Я сказала, что мне нравятся Дэвид Боуи и «Токинг Хэдс». А Гурьянов бросил: «Какая бездарность!» И еще добил меня: «Ненавижу две профессии — галеристы и психологи!» А я мало того что галерист, так еще и по первому образованию психолог! Я была просто убита, уничтожена, и уходила с мыслью, что с этим человеком у меня никогда ничего не получится. Но постепенно мы стали общаться и как-то подружились. Может быть, сказалось то, что мы одногодки, или сыграла роль любовь к «Кино», общая любовь к Петербургу. В 2001 году мы сделали его первую выставку в нашей галерее.

Как с художником с ним было крайне сложно. Он был невероятно требователен к своим работам. О нем ходят легенды, как пришел к нему коллекционер, купил картину, уносит, а Гурьянов за ним с кисточкой бежит, потому что решил, что что-то нужно срочно исправить. Он не был до конца доволен ни одной своей работой. Так, нам не удалось сделать его большой каталог: он считал, что картины, находящиеся в частных коллекциях, нужно заново собрать и «довести до ума». Работал он крайне медленно, долго и кропотливо. Случалось, договоришься с ним забрать работу такого-то числа. Утром приходишь — работа стерта, Гурьянов сидит, курит: «Она была несовершенна». Доводить холсты до совершенства он мог годами, их приходилось буквально выманивать, чуть ли не хитростью.Так же требователен он был и к людям. Мог, например, не продать свою работу даже очень богатому коллекционеру, если тот ему не понравился как человек. Мог выгнать, чуть ли не спустить с лестницы. За эти вещи Гурьянова многие не любили, считали снобом. Но он просто мог позволить себе так жить. И в его отношениях с людьми, несмотря на жесткость, я всегда чувствовала, что он прав: у него не было ни одного несправедливого поступка.
Георгий Гурьянов на фоне картины «Боксеры». 1991. Источник: Новая Академия. Санкт-Петербург. Каталог выставки в Фонде культуры «ЕКАТЕРИНА», Москва. М., 2011. С. 59
 
Мы впервые показали рисунки и живопись Гурьянова на «Арт-Москве» 2002 года, а потом — на Art Forum Berlin. Наш стенд попал во все СМИ. Вокруг были в основном либо живопись посредственного качества, либо — большая часть экспозиции — видео и инсталляции. А тут Гурьянов. Стенд просто убивал наповал, всем критикам он ужасно понравился: «Новый Веласкес!» И я походила по соседним стендам, посмотрела, сколько стоит живопись, и поняла, что те цены, которые сам Гурьянов ставил на свои работы — живопись по 5 000 евро, — это просто смешно. Я поставила в четыре раза больше. Другие российские галеристы были в шоке: «Ты спятила! У тебя ничего не купят!» Но я чувствовала, что все правильно. И правда, в Берлине ничего не купили, но уже через полгода, на «Арт Москве-2003» купили всё. Дальше работы Гурьянова у нас покупали еще до открытия.

Мне тяжело слышать, когда завистники говорят о нем как о посредственном художнике. Извините, работы этого «посредственного» художника продолжают стоить безумных денег, и за эти деньги их всегда хотят купить. Это сложная живопись, и ее сложность связана с вечной неудовлетворенностью Георгия своими работами. Он многократно переделывал каждый холст: соскабливал уже написанное, сошкуривал, и в результате у него выработалась своя уникальная техника, своего рода палимпсест. Каждое лицо на картине — продукт многократных наслоений. Люди просто не знают этих моментов. Я уверена, что его художественная история еще впереди.

С Гурьяновым было тяжело, но общение с ним, посиделки, музыка, песни (а он, даже прекратив музыкальную карьеру, любил сам играть и петь) стоили этой нервотрепки. В последний раз я видела его уже в больнице. Он выглядел очень плохо, все шло к концу, но его духовный настрой потрясал. Он изумительно держался, шутил, строил планы. Я говорила ему, что он должен поправляться, что он нам нужен. Он ответил: «Я никуда не денусь».
Комментарии

Читайте также


Rambler's Top100