Политика аффекта: музей как пространство публичной истории

В издательстве «Новое литературное обозрение» под редакцией А. Завадского, В. Склез и К. Сувериной вышел сборник, посвященный музею как пространству взаимодействия с прошлым. Современные музеи рассматриваются здесь в контексте эмоционального восприятия прошлого, публичной истории, политики памяти, культурной политики, музейной теории и практики. С любезного разрешения издателя «Артгид» публикует фрагмент статьи научного сотрудника Центра независимых социологических исследований Александра Кондакова «Квир-архив, ЛГБТ-музей и потерянные мальчики: две версии истории сексуальности».

Дэвид Хокни. Портрет художника (Бассейн с двумя фигурами). 1972. Холст, акрил. Частная коллекция

Обсуждение гомосексуальности и опыта ЛГБТ (лесбиянок, геев, бисексуалов и трансгендеров) в современной России неминуемо обращается к спору о сексуальных «традициях»[1]. Недавние законодательные инициативы официально объявили ЛГБТ «нетрадиционными», то есть не только новыми, неизвестными ранее, но и в рамках консервативной идеологии нежелательными, что выражается в попытке исключения дискуссий о гомосексуальности из публичной сферы посредством цензурного закона о «пропаганде». Само понятие «традиции» не отсылает к чему-либо однозначно плохому или хорошему: поскольку традиции изобретаются[2], порой их призывают побороть во имя прогресса, а в иных случаях сохранить ради благосостояния — и эти призывы будут явным образом означать противоположные отношения к понятию. В современной России отсылки властных инстанций к «традиции» интерпретируются в позитивном ключе, чтобы риторически подчеркнуть консервативный характер устоявшейся идеологии. В этой связи одним из ответов ЛГБТ может быть попытка стать частью традиции — вписать себя в более общую историю страны. Однако подобный шаг ведет к ассимиляции, потере отличительных черт ЛГБТ, что в текущем контексте может означать полное сокрытие сексуальности.

Подобные дилеммы известны не только в современной России — схожие дебаты велись и ведутся и в других странах. Научная дискуссия о влиянии работы ЛГБТ-сообщества с историей на историческое повествование часто оперирует понятием квир-архив. Задача этого текста — предположить примерную трактовку того, что может пониматься под квир-архивом. Моей целью не является предложить какой-то конкретный метод в качестве образцового или достойного непременной репликации в работах других авторов. Скорее я хотел бы инициировать дискуссии о квир-теории и ее методах в российском контексте, где вопросы сексуальности имеют сегодня настолько важное значение, что законодатели не перестают создавать новые инструменты ее регулирования[3]. Возможно, подобные дискуссии помогут разобраться в складывающейся ситуации применительно не только к вопросам истории, музейного и архивного дела, но и к знанию о сексуальности вообще.

В самом общем плане квир-теория представляет собой постструктуралистский подход к анализу какого-либо предмета. Поскольку квир-теория происходит из диалога между критической теорией и ЛГБТ-исследованиями, предметом ее анализа преимущественно являются вопросы, связанные с сексуальностью[4]: от более конвенциональных обсуждений опыта геев и лесбиянок до развивающегося в отдельное направление изучения жизни гетеросексуалов. Важно, что предметом анализа квир-теории являются прежде всего не сообщества, организованные по какому-либо сексуальному признаку, а отношения власти, делающие эти сообщества возможными. Квир-теоретики предлагают интерпретировать любую текущую форму сексуальной и гендерной идентичности в качестве результата отношений власти, пронизывающих общества. Исходя из положений уже складывающегося «канона» квир-теории, мое обсуждение квир-архива будет неминуемо обращаться к опыту, связанному с сексуальностью.

Симеон Соломон. Сафо и Эрина в саду. 1864. Холст, масло. Галерея Тейт, Лондон

Поиск возможных трактовок понятия «квир-архив» я начну с прослеживания интеллектуальных связей между квир-теорией и феминизмом. Это позволит предложить первую версию определения квир-архива. Затем я попытаюсь описать более сложную вторую версию квир-архива, учитывающую постструктуралистские критические аргументы о (не)протяженности времени. В последней части текста на основе анализа «Музея истории ЛГБТ в России» и художественного проекта Славы Могутина «Lost Boys» я покажу, как работают мои версии квир-архива на практике. В итоге обе предлагаемые версии могут пониматься как перетекающие друг в друга, если отказаться от жестких рамок данных определений и «квирно» интерпретировать саму возможность определяться.

Версия 1: архив как музей

Многие научные подходы, ассоциируемые с термином «квир», так или иначе основываются на обширной литературе по феминистской теории, и квир-архив не исключение. Феминизм и как интеллектуальное, и как политическое направление существенно повлиял на квир-теорию. Прослеживание всех влияний и взаимосвязей между квир и феминизмом не входит в задачи моего исследования. Однако без одного из феминистских аргументов не было бы квир-архива в том виде, в котором этот подход известен сегодня. Речь идет о разработках феминистских историков в рамках «herstory», то есть документирования женского опыта, который игнорируется официальной историей — «history». В английском языке термином «herstory» обозначается «ее-история»: местоимение «her» включено в этот неологизм, поскольку оригинальное «history» можно прочитать как слово, содержащее только мужское местоимение — «his», то есть «его-история». Феминистки таким образом указывают, что на прошлое имеет смысл посмотреть из перспективы женщины, чтобы описать его полнее и точнее, потому что существующая история искажена и отражает только одну из сторон. Это позволяет поставить новые вопросы для историографии и аргументировать новый эпистемологический подход к изучению событий прошлого, социальных феноменов и времени вообще:

Будет ли мир выглядеть иначе, если его представить, почувствовать, описать, изучить и обдумать с точки зрения женщины? Многое выглядит иначе, когда мы принимаем во внимание классовую перспективу, предложенную Марксом. Речь тут идет о новом прочтении не только экономики, госуправления, права и международной политики. «Знание» как таковое представляется по-новому…[5]

Таким образом, «ее-история» является феминистским проектом по воссозданию забытых исторических нарративов и одновременно особой эпистемологией, то есть определенным методом производства знания, учитывающим потенциальные и реальные недостатки доминирующих способов мышления. Этот подход в той или иной степени объединяется более общей «женской историей»[6]. На пике своей популярности в 1970-е и 1980-е годы «herstory» предполагала расширение существующих исторических знаний за счет женских биографий, изучение роли женщин в известных исторических событиях и подчеркивание особой (невидимой) формы женской власти при интерпретации прошлого[7]. Розалинд Майлз метафорически передает основной исследовательский вопрос «ее-истории» в заглавии переиздания своего монументального труда о мировой женской истории: «Кто приготовил последнюю трапезу?»[8]. Она отсылает к картине Леонардо да Винчи и библейской истории тайной вечери, где присутствие женщин оказывается лишь незримым: все персонажи этой истории — мужчины, но за кадром остается неучтенный опыт женщин, делающих само событие возможным, хотя их вклад, по мнению Майлз, не признается официальным нарративом (в данном случае — в евангелиях и основанных на них произведениях изобразительного искусства)[9].

Генри Скотт Тьюк. Критики. 1927. Холст, масло. Leamington Spa Art Gallery & Museum, Ройал-Лемингтон-Спа

Название книги Майлз может также подсказать потенциальные направления критики «herstory»: уже на этом уровне видно, как универсальная «мировая женская история» ставит в центр своего внимания только одну часть женщин, ассоциируемых с белой европейской религиозной и культурной традицией через отсылки к христианской мифологии. Критики также подчеркивают, что этот подход на самом деле затмевает уже имеющиеся наработки женских историков и прошлый опыт женщин, когда его адепты настаивают на отсутствии женского голоса в историческом повествовании. Так, Девони Лузер, критически оценивая вклад Розалинд Майлз, показывает, что более корректное прочтение имеющихся архивных записей прошлых веков вступает в противоречие с предпосылками «herstory», поскольку подход «ее-истории» заставляет одинаково интерпретировать женское прошлое и тем самым не учитывает исторически специфические формы высказывания женщин и о женщинах[10]. Как я покажу позже, схожая критика актуальна и для некоторых интерпретаций квир-архива, хотя сам этот подход возникает благодаря критическому феминистскому анализу феминизма вообще и «ее-истории» в частности.

Основываясь на аргументах, оспаривающих универсальный женский субъект (некий общий опыт всех женщин), отдельные феминистки[11] предложили развитие феминистской теории, которое ветвится в разных независимых направлениях, от интерсекциональности[12] до квир-теории[13]. Критические аргументы не обязательно приводят к полному преодолению критикуемых объектов. Так, менее универсалистский проект женской истории — Lesbian Herstory Archive (LHS), или Лесбийский исторический архив (ЛИА), — основывается на подходах скорее «herstory», чем ее критиков. Суть ЛИА состоит в том, чтобы документировать и собирать забытую историю именно лесбийского женского опыта[14]. Схожим образом функционирует «гей-архив», имеющий отношение к коллекционированию опыта, выбранного уже не по гендерному признаку, но по признаку сексуального желания, или «ЛГБТ-архив», сочетающий (хотя бы гипотетически) сексуальность и гендер. Эти примеры служат одним из вариантов того, что принято обозначать как квир-архив. Таким образом, эта версия «квир-архивирования» основывается на идентифицируемых формах сексуального опыта, который считается вытесненным историками на периферию и который предлагается найти, описать и сохранить.

Дункан Грант. Купание. 1911. Холст, масло. Галерея Тейт, Лондон

Много внимания теории и практике квир-архива и архивирования уделила Анн Цветкович. Ее работы повлияли на придание квир-архиву той формы, которую, основываясь на внушительном проценте цитирования работ автора, можно назвать доминирующей в академической литературе. Цветкович определяла квир-архив как «архив чувств», то есть:

…тексты, рассматриваемые в качестве вместилища чувств и эмоций, которые вписаны не только в само содержание этих текстов, но и в практики их производства и восприятия. Фокусирование на травме служит для меня началом исследования обширного архива чувств — множества форм любви, неистовства, интимности, горечи, стыда и прочего, что является частью распространяемых квир-культурой флюидов[15].

Для Цветкович и ее последователей квир-архив — это прежде всего собрание артефактов (фотографий, текстов, видеозаписей), свидетельствующих об особом эмоциональном и интимном опыте, имеющем отношение к однополому желанию. Она также отдельно указывает на широкое разнообразие нематериальных объектов, помещаемых в архив, например на чувства и эмоции. Это отличительная черта квир-архивирования, поскольку именно так собирается «архив эфемерного», или эхо и резонансы, то есть «следы, прикосновения, мгновения» ненормативного сексуального и интимного опыта. Эмоции имеют значение для этой версии квир-архива еще и потому, что он представляет собой «музей памяти», способствующий возникновению аффективной связи между угнетенной в прошлом группой людей и современной публикой. Такой архив — это и музей, предполагающий восстановление справедливости (возвращение из забвения), и коллекция призрачных следов намеренно вытесненного опыта. Если музейная сторона вопроса представляется ясной, то именно архивная часть аргумента кажется проблематичной: в каких именно формах может выражаться и, соответственно, архивироваться «эфемерное», либо не совсем ясно, либо не привносит ничего принципиально нового (если оно выражается в документах и фотографиях) в теорию и практику архивирования. Ниже я вернусь к этому вопросу, рассматривая другой подход к пониманию квир-архива.

Так или иначе, архивирование в этой версии является процедурой сбора материальных и нематериальных объектов для их сохранности или коллекционирования и для будущего обращения к собранным объектам. Валери Рохи описывает этот процесс как фетишистскую попытку установить эмпирические факты прошлого об ЛГБТ и одновременно по-новому определить это прошлое благодаря новым данным[16]. В этом смысле чувство, сопровождающее квир-архив, соответствует ностальгии, как ее определяет Светлана Бойм: «ностальгия — это отношения между индивидуальной биографией и биографией групп или наций, между личной и коллективной памятью»[17]. Квир-архив позволяет вписать опыт ЛГБТ в более общую историю политического сообщества (страны) и создать собственную «ЛГБТ-историю». Таким образом, альтернативная историческая запись, возможная благодаря квир-архиву, позволяет, как и в случае с «ее-историей», вписать ранее не учтенные голоса в историческое повествование.

Содома. Святой Себастьян. 1525. Холст, масло. Галерея Уффици, Флоренция

Эта же работа предполагает, что сам факт помещения нового опыта в архив данных позволит переосмыслить прошлое, настоящее и будущее. В соответствии с воспринятой в квир-подходах перформативной теорией дискурса, квир-архив является в этом смысле перформативным: помещение артефактов в него изменяет саму историю, то есть изменяет интерпретацию или понимание той версии истории, которая имела хождение до того, как архив обновился. Архив в таком случае представляется не просто местом физического хранения объектов, но аппаратом власти, способствующим распределению признания на те или иные объекты в качестве либо включенных в общий исторический нарратив, либо исключенных из него. Власть архива — это прежде всего власть над будущим, сохранение какого-либо знания для последующих поколений, открытость заархивированного опыта для новых интерпретаций.

Подобное понимание власти архива ведет к распространенным в квир-теории интерпретациям темпоральности — времени, которое структурирует политику и социальные отношения. Джек Джудит Хальберстам предлагает собственную теорию квир-времени, согласно которой квир-история не является линейной, но, напротив, в этом измерении времени прошлое, настоящее и будущее слабо отличимы друг от друга, они пересекаются[18]. Поскольку граница между этими категориями времени подвижна, то архивирование квир-объектов оказывает перформативное воздействие на каждую из них: прошлое, настоящее и будущее представляются нам не такими, какими мы их считали, если мы смотрим на них из перспективы квир, они изменяются с каждым новым объектом архива. Таким образом, эта версия квир-архива представляет собой технику производства исторических данных об исключенных предметах, историзация которых оказывается делом будущего. Помещенные в историческое повествование при помощи квир-архивирования объекты открываются для последующих интерпретаций, чтобы по-новому представить прошлое (включить непризнанное), настоящее (увидеть существующее исключение) и будущее (предложить вариант изменения сложившейся ситуации, «утопию»). Это означает, что опыт ЛГБТ становится объектом внимания и производится в качестве знания, а знание, в свою очередь, влияет на социальные практики: «архивы — это стадии появления жизни».

Примечания

  1. ^ Хили Д. Что такое «традиционные сексуальные отношения»? // Кондаков А. (ред.) На перепутье: методология, теория и практика ЛГБТ и квир-исследований. СПб.: Центр независимых социологических исследований, 2014. С.E 55–67.
  2. ^ Hobsbawm E., Ranger T. (eds) The Invention of Tradition. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.
  3. ^ Шульга Р. Возможные стратегии ЛГБТ-движения в России в условиях репрессивной политики властей // Кондаков А. (ред.) На перепутье: методология, теория и практика ЛГБТ и квир-исследований. СПб.: Центр независимых социологических исследований, 2014. С.119–120.
  4. ^ Warner M. (ed.) Fear of a Queer Planet: Queer Politics and Social Theory. 3d Edition. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1997; Abelove H., Barale M. A., Halperin D. M. (eds) The Lesbian and Gay Studies Reader. London: Routledge, 1993.
  5. ^ Held V. Feminism and Epistemology: Recent Work on the Connection between Gender and Knowledge // Philosophy and Public Affairs. 1985. Vol.E 14. №E 3. P.E 296.
  6. ^ См.: Юкина И. История женщин России: женское движение и феминизм в 1850–1920-е годы. СПб.: Алетейя, 2003; Дубина В. «Обыкновенная история» Второй мировой войны: дискурсы сексуального насилия над женщинами оккупированных территорий // Журнал исследований социальной политики. 2015. №E 13 (3). С. 437–450; Muravyeva M., Novikova N. (eds) Women’s History in Russia: (Re)Establishing the Field. Cam bridge: Cambridge Scholars Publishing, 2014.
  7. ^ Miles R. The Women’s History of the World. Topsfield, Mass.: Salem House Publishers, 1989.
  8. ^ Miles R. Who Cooked the Last Supper: The Women’s History of the World. New York: Three Rivers Press, 2001.
  9. ^ На самом деле это не совсем так, если вспомнить, например, «La cocinera» Диего Веласкеса. За напоминание спасибо Евгению Шторну.
  10. ^ Looser D. British Women Writers and the Writing of History, 1670–1820. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2000. P.E 1–3.
  11. ^ Rubin G. Thinking Sex: Notes for a Radical Theory of the Politics of Sexuality // Carole V. (ed.) Pleasure and Danger. London: Routledge and Kegan Paul, 1984. P. 267–319; Butler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. London: Routledge, 1990.
  12. ^ Темкина А., Здравомыслова Е. Интерсекциональный поворот в гендерных исследованиях // Журнал социологии и социальной антропологии. 2017. № ХХ (5). С. 15–38.
  13. ^ Lauretis T. Queer Theory: Lesbian and Gay Sexualities // Differences: A Journal of Feminist Cultural Studies. 1991. № 3 (2). P. 3–18.
  14. ^ Nestle J. The Will to Remember: The Lesbian Herstory Archives of New YorkE // Feminist Review. 1990. № 34. P. 86–94.
  15. ^ Cvetkovich A. An Archive of Feeling: Trauma, Sexuality and Lesbian Public. Durham: Duke University Press, 2003. P. 7.
  16. ^ Rohy V. In the Queer Archive: Fun Home // GLQ: A Journal of Lesbian and Gay Studies. 2010. № 16 (3). P. 343.
  17. ^ Boym S. The Future of Nostalgia. New York: Basic Books, 2001. P.E xvi.
  18. ^ Halberstam J. In a Queer Time and Place: Transgender Bodies, Subcultural Lives. New York: New York University Press, 2005.
Комментарии

Читайте также


Rambler's Top100