Баби Бадалов: «Я заполнил apply на один workshop»

Баби Бадалов (р. 1959) — странник из Баку, Ленинграда и Парижа, автор текстильных и графических работ, живописных произведений и инсталляций на стыке визуальной поэзии и изобразительного искусства. В его послужном списке участие в 1-й Салоникской биеннале (2007), «Манифесте 8» в Мурсии, (2010), 6-й Московской биеннале (2015) и 11-й биеннале в Кванджу (2016). Также в 2016 году он создал для парижского Пале де Токио site-specific инсталляцию, которая экспонировалась там на протяжении семи месяцев. Художественный критик Дмитрий Пиликин встретился с Баби Бадаловым в парижском баре Aux Folies и поговорил с ним о Достоевском, гей-культуре, поэзии и ненаписанных книгах.

Баби Бадалов. 2016. Фото: Дмитрий Пиликин

Дмитрий Пиликин: Твоя жизнь художника-эмигранта была бурной, но после многочисленных путешествий по разным странам ты все же смог осесть во Франции и реализоваться как художник. Когда два года назад мы встречались с тобой в Париже, твое положение не выглядело лучезарным, но с тех пор ты принял участие в «Манифесте» и показал персональный проект в Пале де Токио. Однако я хочу начать с более раннего времени — с нашего знакомства в Ленинграде. Как ты вообще попал в этот город?

Баби Бадалов: Я родился и вырос в деревушке Лерик в Азербайджане. В советское время Россия для нас выглядела «центром культуры». Это был миф из кино: Москва — светлая и красивая, люди открытые и чудесные. Ленинград — фантастический город с белыми ночами, улицы чистые, сигареты брошенной нигде не найдешь. Поэтому мы все хотели быть «как русские». На знакомого из Петербурга или Москвы смотрели как на счастливчика — это был самый великий престиж! Россия и Петербург для меня были мечтой и возможностью попасть в другой мир. Но я был деревенский парень и русский язык плохо знал. В школе учили, но я стеснялся и по-русски не говорил, только несколько слов использовал. В Баку, наоборот, все говорили по-русски и даже делали вид, что азербайджанского не понимают. А я говорил только по-азербайджански, да еще и на местном диалекте моей национальности «талыш» — это такая смесь с влиянием персидского и немножко курдского. Для городских это выглядело смешно — примерно как грузин, говорящий по-русски. Тогда это считалось в Баку признаком «человека из провинции».

Я окончил художественную школу в Баку, в двадцать лет меня забрали в армию и два года я работал в стройбате в Подмосковье. Там, в основном, были деревенские люди, как и я, русский язык для нас не был родным, мы учили его именно в армии, и понятно, что начинали с плохих слов — для стройбата этого было достаточно. Но я всегда хотел выделяться и ставил задачи максимально. Еще дома в Азербайджане я говорил родителям, что поеду в Россию поступать в Академию художеств, хотя в живописи я был zero и рисунка классического не знал. Однако в Петербурге был еще один магнит — Достоевский. Для меня он выглядел как художник, я видел в нем какую-то захватывающую странность и артистичность. Первыми из прочитанного оказались «Униженные и оскорбленные» и «Неточка Незванова» — я так восхищался и переживал, словно все написанное физически происходило со мной. Под этим впечатлением я начал делать рисунки и назвал их «Раскольников». В Петербурге я каждую субботу ходил в музей Достоевского, смотрел фильмы и как бы видел себя со стороны: «меня» уже нет, я только персонаж из книги. Я много раз умирал на краю жестокости и страха, но какая-то сила заставляла меня снова жить. Да, каждый человек думает, что его жизнь — это что-то особое, но мне кажется, что внутри себя я прожил очень страшную жизнь. В одном письме я написал: «Я прожил в Азербайджане жизнь, но мое сердце все время билось от страха, как у маленькой птички».

Еще в юности я понял, что смотрю на мужчин, на юношей так, как смотрят на женщин. И я был в ужасе от этого — мне было страшно: какой я преступник, какой грязный, какой урод! Я не мог сказать маме: «Ты знаешь, что происходит со мной, почему ты меня таким родила?» и думал, что такого человека, как я, надо сжечь, уничтожить. Я жил в постоянном стрессе, невидимом ужасе и страхе. В Америке я увидел, что мой галерист открыто живет со своим парнем. Я такой же, но даже спустя много лет остаюсь консервативным: меня смущает, когда мужчины публично целуются или держатся за руки. Чувства, выставляемые напоказ, — ненастоящие.

Баби Бадалов. Make Riot Not War. 2015. Ткань, акрил. Courtesy Galerie Jérôme Poggi, Париж

Д.П.: То есть ты отделяешь свою ориентацию от гей-культуры, с которой не хочешь иметь общего?

Б.Б.: Меня много раз спрашивали об этом, но я отвечал: «Да, я гомосексуал, но не гей и не хочу выглядеть как гей». Но это касается не только гей-культуры, которая кажется мне плохим театром. Для меня это une question morale. Мораль — это страдание, потому что это связь между моей личной жизнью и тем, что происходит в мире. Мы пришли к таким consequence [последствиям], которых никогда не прогнозировали. Вот я встречаю на выставке известного художника, который вызывающе ярко и супермодно одет, но при этом я знаю, что он известен работами про беженцев. И я даже не могу на него посмотреть, так мне стыдно. Хотя этот же вопрос касается и меня самого. И это связано с тем опытом, который я пережил в юности. Недавно на выставке в Граце я сделал настенную роспись: I am Oriental Punk. I like hole in my trousers, because its connecting me with my childhood. Мои друзья — турки-эмигранты, которые с утра до вечера продают кебабы, — улыбаются на это и подшучивают: «Ну что, ты теперь панк, да? Любишь Запад, да? Зачем все эти серьги, кольца и татуировки у тебя?» Но это часть меня и часть моего искусства. Может быть, и расплата за то, что в детстве у меня не было выбора. Я — пятый сын в большой семье, у меня еще пять сестер. У нас были бараны, две коровы, осел, куры, простой глиняный дом, но ничего лишнего. Одежда переходила ко мне от старших братьев, и мне всегда было стыдно в школе из-за заплаток. И мое участие в проектах, посвященных réfugiés [беженцам] прямо вытекает из этого. Уже здесь, в Париже, я познакомился с множеством людей — афганцев, африканцев со страшными и темными судьбами. И опять вспоминаю Достоевского, который помогает эти судьбы пережить. Сейчас я вожу с собой в путешествиях «Записки из подполья», и они мне многое проясняют в сегодняшней жизни. Я эту книжку помню местами наизусть. И мне нравится начало, где герой говорит: я уважаю докторов, но не пойду к ним — если у меня болит, то и должно болеть, потому что человек должен страдать. Это мне очень близко, потому что все герои Достоевского — жертвы, но и очень нелинейные люди, в которых уживаются одновременно и добро, и зло. Это не абстрактные рассуждения о глобализме и «революционных массах», а точный разговор о конкретном человеке. Один из героев моего революционного пантеона — Пьер Паоло Пазолини, настоящий революционер, художник, активист. Герой его раннего фильма «Аккатоне» по духу близок «нищим духом» Достоевского. Пазолини — талант, но я помню и о его «темной стороне» и обвинениях в педофилии, которые звучали в его адрес, но так и не закончились судом.

Баби Бадалов. Halluci Nation. 2014. Бумага, тушь. Courtesy Galerie Jérôme Poggi, Париж

Д.П.: Итак, ты выбрал для жизни Петербург, но когда ты в первый раз там оказался?

Б.Б.: В первый раз я приехал в Петербург (тогда еще Ленинград) в 1981 году. Но здесь нужна была лимитная прописка, поэтому я искал работу и неожиданно нашел ее на Госзнаке. Жил я прямо у фабрики на Обводном канале, и за стеной постоянно грохотали печатные машины. Я был довольно застенчивым и выглядел suspicious, поэтому долго там не продержался и устроился в пожарной части в пригороде, во Всеволжске, где проработал почти год. Но жить без цели было невыносимо, и я вернулся в Азербайджан. Вернулся и ужаснулся — разница была огромной, это как из Парижа попасть куда-то в глубокую провинцию. И я отправился обратно в Петербург и устроился в строительную компанию. Мы строили дом на Светлановском проспекте, а потом новое здание Публичной библиотеки у Парка Победы. В это время я уже начал рисовать и даже выставлялся. Первая выставка, в которой я участвовал, была сборной выставкой ТЭИИ[1]. А затем один мой дальний родственник познакомил меня со скульптором Юрием Гуровым[2]. Через Гурова я нашел Валентина Савченко[3]. Он сказал, что я должен стать его учеником, и позвал меня в свою мастерскую на улицу Воинова. К нему приходило довольно много людей, но так получалось, что они больше реагировали на мои работы. А потом произошла встреча с Вадимом Овчинниковым[4], «Дебилом» Кондратьевым[5], Олегом Котельниковым[6]. Я тогда сделал первую текстовую работу — на картонке размером A3 написал своим шрифтом имена художников и музыкантов, которые мне нравились: Сергей Курехин, Фрэнк Заппа, Тимур Новиков, Борис Кошелохов, и все они были сцеплены одной линией. И Вадим Овчинников мне вдруг сказал: «Это очень хорошая работа, делай еще». Только спустя годы я понял, что Вадим во мне тогда увидел настоящего «сумасшедшего» — художника без всякой школы, который делает что-то абсолютно непохожее на других.

Баби Бадалов. Листы из авторской книги. 2014. Бумага, тушь, коллаж. Сourtesy автор

Д.П.: Я помню, что тогда же у тебя кроме текстового изображения появилась еще и поэзия. В 1995-м ты даже был победителем Первого международного турнира поэтов — ранней (для России) формы поэтического слэма.

Б.Б.: Мне отец говорил: «Возьми деньги, что ты заработал, и купи хлеба, а воду нам бог бесплатно дает. И это будет лучший bon appétit, чем если ты купишь что-то на нечестные деньги». Я помню эту фразу всю жизнь, но вторым важнейшим человеком в моей жизни оказался Вадим Овчинников, который показал мне, что такое настоящий путь искусства. Все, что я нашел тогда, было результатом его влияния: и стихи, и рисунки, и живопись, и внимание к мелочам. Он был для меня как музыка, которую я любил и которая меня абсолютно растворяла в себе. Я даже иногда боялся с ним встречаться, чтобы не начать его копировать. Он мне дал courage и понимание того, что такое художник. Он мне объяснил смысл перформансов Курехина, причем одной фразой. Некоторые свои работы я стеснялся показывать, считая, что это не настоящее искусство, но именно их он и выбирал. Потом я понял, что так он меня учил. Мне нравились и другие художники — Тимур Новиков, Олег Котельников, — но Вадима я ощущал своей природой. Он не так много успел сделать сам, но вот это чувство цвета, выбор сюжета — Чукотки, где он никогда не был… В этом было столько космоса, столько материализованной человеческой трагедии, мистики, чего-то настоящего и подлинного.

Д.П.: Как ты думаешь, почему он так рано ушел из жизни?

Б.Б.: То, что он ушел, — это часть того таинственного и магического, которое в нем было. Он был очень требователен к себе и вполне мог сказать, что жизнь — это спекуляция, но в то же время Вадим жил в гармонии с собой и в этом был самодостаточен. Для меня его уход не стал удивлением, потому что я знал, что он трагический человек и не так уж любит жизнь — хотя он умел радоваться и обладал необычным чувством юмора. Он был магическим поэтом, который просто закончил писать формулу тогда, когда решил, что она уже завершена.

Д.П.: Да, время изменилось, и сегодня такие фигуры, кажется, уже невозможны. При том что и Петербург без этого — не Петербург. Но возвращаясь к твоим стихам: они тоже происходили из особого отношения к языкам?

Б.Б.: Поэзия для меня тесно связана с языками, которые я так и не выучил. Можно сказать, что это был поиск способа говорить, не зная языка. Вадим мне доказал, что мои ошибки гораздо интереснее моих «исправлений ошибок», потому что в языке появляется какой-то новый смысл и слова начинают проявлять скрытые в них возможности. Виктор Мазин послал мои стихи Дмитрию Волчеку, и в 1989 году они были напечатаны под псевдонимом Андре Баби в «Митином журнале». Тогда я понял, что мой язык равен тому, кто я есть, и я не должен быть другим.

Баби Бадалов. Sex Pistols. 2014. Ткань, акрил. Сourtesy автор

Д.П.: Конец твоей жизни в Петербурге и отъезд в США, который я хорошо помню, видимо, был связан с тем, что все подошло к пределу: в 1991 году сквот на Пушкинской, 10 переживал холодную зиму, тепла и электричества почти не было, и работать было невозможно. Как ты пережил это быстрое культурное перемещение из Петербурга в Сан-Франциско, где была совсем другая жизнь?

Б.Б.: Первое, что я ощутил, — совсем иной характер общения, которое мне довольно тяжело давалось. Мое советское воспитание сделало меня замкнутым, подозрительным и несвободным. Люди видели, что я какой-то странный, и не хотели особо общаться. Но у меня появился свой галерист, я попал в круг художников, стал курить травку (хотя до этого не знал, что это такое) и открыл для себя ЛСД, который меня на время поглотил и поместил в герметичную иллюзию. Я жил в мексиканском районе и помню, как в Новый год под ЛСД бродил под дождем по пустым улицам, как брошенный робот, а в ушах все время звучал boom box. Я продолжал делать работы с текстами и словами, но в них уже было больше от эстетики реди-мейда и концептуального искусства. Сейчас я думаю, что это был период «школы», когда я переживал американское искусство.

Д.П.: Английского же ты не знал и учил язык прямо там?

Б.Б.: Да, там, конечно, и учил, хотя мой «английский» приходилось переводить на английский. Насчет языков я очень важную вещь скажу. Недавно я был на философском семинаре, который вела Кети Чухров. Она так замечательно говорила и так красиво делала пальцами, что я сидел как завороженный. Но потом я понял, что это не мои мысли и не мой путь. Сама попытка учиться, как в школе, сбивает меня с моего пути, который я нахожу интуитивно. Например, сейчас я живу во Франции и говорю по-французски, но говорю все равно по-своему, могу делать элементарные грамматические ошибки. Я не делаю effort учиться и не хочу сидеть со словарем и учить правила. Но я верю, что поэзия — это спасение, это родник, это звериная энергия, это молния, которая способна снести все преграды. Я не могу, как философ, выстраивать логику камень за камнем — я всегда жил на границе, где слово — не только текст, но и изображение, которое обладает для меня гораздо большей силой. Недавно я сделал работу со словом HumAnimal, и это то, что точно меня определяет. Вот мне говорят: Tommorrow will be another day, и я этому верю, но вдруг начинаю сомневаться: стоит ли откладывать на завтра? Поэзия для меня — это и есть стихийность и inspiration, и я всегда двигаюсь против логики.

Баби Бадалов. Когда я умру, ко мне доступа не будет. 2010. Фрагмент инсталляции на биеннале «Манифеста 8», Мурсия. Сourtesy автор

Д.П.: После Сан-Франциско ты успел пожить еще и Нью-Йорке?

Б.Б.: В Америке я в результате прожил три года. Открыл для себя что-то новое, но ничего особо не заработал. Поэтому моя русская подруга из Нью-Йорка Alyona, которой я благодарен, устроила мне домашнюю выставку, денег с продаж от которой хватило на билет в Россию.

Д.П.: И ты вернулся в Петербург?

Б.Б.: Да, но время для возвращения было совсем неудачным. У меня сразу появились страхи и паранойя. Поэтому я улетел в Турцию, а оттуда вернулся в Азербайджан. Выглядел я тогда странно, с бородой, как бродяга. В сумке — книжка по суфизму на английском. Последние деньги у меня силой забрали два службиста на границе. Еле добрался до своей деревни. Братья меня увидели и начали пинать, как бомжа. Позор, — говорят, — позор! Потом все же приняли. Я работал у брата, он дал мне немного денег, и я поехал в Баку. Там в мастерской у одного художника я делал ремонт, и он мне сказал: «Давай сделаем твою выставку». Сделали. И на эту выставку пришел один человек из нефтяной компании и купил половину работ. Я начал ездить по Азербайджану, подружился с иностранными специалистами, которые работали на нефтяных промыслах, они стали покупать мои рисунки, а потом я начал работать на зарубежные благотворительные организации, поскольку уже сносно говорил по-английски. Появились новые контакты и возможности. В результате я заполнил apply на один workshop вАнглии, мне дали визу на шесть месяцев, но прожил я там почти два года.

Баби Бадалов. CAR PET ALISM. Фрагмент инсталляции на 11-й биеннале в Кванджу. 2016. Сourtesy автор

Д.П.: А почему не удалось ассимилироваться в Англии?

Б.Б.: Потому что я не знал законов, не умел обманывать, а конкуренция там очень высокая, и мне как человеку «из России» было гораздо сложнее чем, например, афганским курдам, у которых в Англии уже давно живет половина родственников. Но мне все же удалось сделать там несколько выставок, а в 2007 году поучаствовать в биеннале в Салониках. Я подружился там с анархистами из green movement и участвовал в их экологической акции — сделал большую роспись Climat change, Rich must dye и еще инсталляцию из кукол и пластиковых пакетов.

Баби Бадалов. I am Euromental. 2015. Вид инсталляции на 6-й Московской биеннале современного искусства. Фото: Иван Ерофеев. Сourtesy Московская биеннале и M HKA, Антверпен

Д.П.: В результате из Англии тебя депортировали, причем на родину, в Азербайджан?

Б.Б.: Да, но я так боялся братьев, что тут же, не выходя из аэропорта, улетел в Петербург. А из Петербурга уехал в Финляндию, оттуда в Бельгию, потом в Германию и, наконец, решил остаться в Париже и снова просить убежища. Пока происходила вся эта нервная история с депортацией, я сделал альбом из 24 страниц с коллажами и текстами, который впервые показал в Петербурге в Музее сновидений Зигмунда Фрейда (выставку помог устроить Томас «Фома» Кэмпбелл). Потом, уже в Париже, ко мне приходил один куратор, увидел мои работы с текстами, и они ему понравились. Тогда я уже сам осознал, что именно эта линия становится для меня наиболее значительной и этот subject надо продолжать, так как это и есть мое лицо и моя жизнь. Слово для меня равняется образу, поэтому я делаю синтез «word как image». Я и разговариваю, и рисую слова, поэтому мне всегда немного неловко, когда меня называют «поэтом». Я не поэт в обычном понимании «человека от литературы». Я говорю: «Жизнь человека — это кладбище ненаписанных книг». Нам кажется, что книги пишут только мастера, но мы все тоже пишем. Вот я пишу: I write for my Motherbook, my Mother die with her unwritten book, my Father die with his unwritten book, my Sister die with her unwritten book. И этот культурный heritage очень важен. Слово ART я не пишу, а рисую, превращая его в орнамент: Paris Days — Paris Nights, Books Day — Books Night, Death of the Words — End of the Words End of the World.

Баби Бадалов. For the Wall — For the World. 2016. Вид инсталляции в Пале де Токио, Париж. Сourtesy автор

Д.П.: Какие выставки, сделанные после переезда во Францию, ты считаешь наиболее значимыми?

Б.Б.: Участие в «Манифесте 8» в 2010 году, Migrant Poetry в Центре современного искусства в Ницце, Fuck Golf в Мюнхене (обе в 2015-м), биеннале в Кванджу в 2016-м (меня пригласила туда Мария Линд, с которой я познакомился еще в Петербурге. Недавно я делал выставку Partizanizm в выставочном зале Tensta в Стокгольме, которым она руководит. Это район мигрантов, где полно национальных кафе, и Мария там делает отличные выставки).

Д.П.: А самым статусным на данный момент, наверное, можно назвать твой персональный проект For the Wall For the World в Пале де Токио в Париже в 2016 году. Как он получился?

Б.Б.: Президент Пале де Токио Жан де Луази увидел мои работы на художественной ярмарке в Марселе и пригласил на встречу. Ему понравилось то, что я такой странный художник, который работает с текстом как с изображением. Он дал мне четыре большие стены с февраля по сентябрь — другие выставки приходили и уходили, а моя висела.

Д.П.: То есть сейчас ты уж не бедствуешь?

Б.Б.: Да, уже несколько лет. 18 февраля открывается моя большая — и очень важная для меня — выставка в Музее современного искусства Кастилии и Леона (MUSAC) в Испании, проект называется To Make Art — to Take Clothes Off. Леон город довольно буржуазный, по-австрийски чистый и вылизанный, и при этом находящийя на границе португальской и испанской культур. На выставке я покажу рисунки и коллажи из постеров, тряпки с росписями, свои книги и аудиопроект, в котором провоцирую голосового робота на неожиданную словесную реакцию.

Д.П.: Ты делаешь проекты прямо в музее или галерее, и тебе не надо содержать мастерскую?

Б.Б.: Да, именно так. И это мой метод.

Примечания

  1. ^ Товарищество экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ) — общественная организация, созданная неофициальными художниками Ленинграда в 1981 году. За десять лет существования провела 13 общих, 48 групповых и 7 персональных выставок в Ленинграде и СССР, в которых приняло участие более 500 художников. В 1991 году преемником товарищества стал арт-центр «Пушкинская, 10». — Здесь и далее примечания автора.
  2. ^ Юрий Гуров (1953–1992) — скульптор. Фотограф Яков Назаров пишет о нем следующее: «…яркая звезда питерского неофициального искусства 1970–1980-х годов. Поклонники таланта Гурова помогли ему организовать [в годы перестройки] большую выставку в Лондоне. Оттуда, по ряду личных обстоятельств, погрузив часть своих работ на маленький фургон, выбросив по дороге документы, чтобы не связывать себя с прошлым, он загадочным образом добрался до Парижа и поселился в уже доживающим свой век сквоте… Через год его заметил богатый французский барон, отдал ему свой сад для размещения скульптур и стены церкви, которые Гуров должен был расписать. В начале 1990-х годов в развевающемся белом пальто он ненадолго приехал в Петербург. Организовал свою выставку в Музее этнографии и, когда поехал навестить свою мать, на дороге Петербург–Псков был сбит грузовиком». 
  3. ^ Валентин Савченко (Савчеко) (р. 1955) — живописец, поэт, фотограф. Последователь идей русского космизма, аналитического метода Павла Филонова и супрематизма Казимира Малевича. Разрабатывает собственное художественное направление — сенс-арт. В начале 1990-х эмигрировал во Францию. Живет и работает в Париже.
  4. ^ Вадим Овчинников (1951–1996) — живописец, литератор, теоретик искусства, музыкант. Являлся самостоятельной творческой фигурой, хотя принимал участие в деятельности «Новых художников». Многие участники неофициальной художественной жизни считали его тайным учителем и гуру. В 1996 году погиб при невыясненных обстоятельствах. 
  5. ^ Евгений «Дебил» Кондратьев (род. 1959) — киноактер, сценарист, режиссер параллельного кино. С 1986 года сотрудничал с братьями Алейниковыми. С 1995 года живет и работает в Берлине.
  6. ^ Олег Котельников (р. 1958) — живописец, поэт, музыкант. Участник многочисленных проектов ленинградского андерграунда 1980–1990-х, в том числе «Новых художников» и движения некрореалистов, музыкальных групп «Автоматические удовлетворители» и «Поп-механика». Живет и работает в Санкт-Петербурге.

Публикации

Коммментарии

Читайте также


Rambler's Top100