Ну и где тут живодерство? Обещали же...

Выставка «Ян Фабр. Рыцарь отчаяния — воин красоты», проходящая в Эрмитаже, в прошлый уикенд «проснулась знаменитой»: общественность снова дооскорблялась до мышей, причем в буквальном смысле. Зрители возмутились тем, что Фабр в своих объектах и инсталляциях использует чучела животных, и громогласно требует запретить выставку «этого живодера». Анна Матвеева сходила в Эрмитаж и составила краткий путеводитель по выставке Фабра, разочаровавшей ее отсутствием какого-либо живодерства.

Вид экспозиции выставки «Ян Фабр. Рыцарь отчаяния — воин красоты» в Государственном Эрмитаже. Фото: Валерий Зубов

Выставка Фабра в Эрмитаже разнесена на два места: часть ее проходит в исторических залах Зимнего дворца и Малого Эрмитажа, где работы Фабра вступают в диалог с полотнами Рубенса, Снейдерса, Ван Дейка и других старых мастеров, а часть — в заточенном под показ современного искусства здании Главного штаба, куда, впрочем, перенесли несколько необходимых для рифмовки с работами Фабра старинных картин. Рифмовка здесь — ключевое понятие: как отмечают практически все критики (посоветуем, например, недавнюю статью Анны Толстовой в «Коммерсантъ Weekend»), Фабр совсем не новатор. Его главная цель — диалог с великими художниками былых времен, и в прямом соседстве с полотнами Рубенса или Йорданса его работы на своем месте, а в одиночестве теряются. Иного места, чем Эрмитаж, для такой выставки и быть не могло: цель Фабра — поговорить с великими предшественниками в одной из лучших коллекций мира, а вовсе не эпатировать современную публику. Пройдемся же по музейным залам.

Вид экспозиции выставки «Ян Фабр. Рыцарь отчаяния — воин красоты» в Государственном Эрмитаже. Фото: Валерий Зубов

Фабр представляет в Эрмитаже не только объекты и скульптуры, но и видео, которые чаще всего являются документацией перформансов. К чести кураторской команды Эрмитажа, им удалось объединить непосредственно творчество и его документацию так, чтобы разрыв между ними почти не чувствовался. Мониторы с видео на выставках часто теряются в сравнении с «настоящими вещами», однако даже в помпезном, битком набитым суперзрелищными историческими экспонатами — чучелами лошадей, рыцарскими латами, — Рыцарском зале Эрмитажа экраны с совместным перформансом Фабра и Марины Абрамович «Дева / Воин» уверенно берут на себя груз нарратива: даже уверенней, чем выставленные там же объекты Фабра, представляющие собой как латы из стали (почти неотличимые от исторических), так и латы и оружие из переливчатых надкрылий жуков; по мнению Фабра, природный экзоскелет насекомых может служить метафорой той психологической брони, которую каждый из нас наращивает в ходе жизни, чтобы противостоять ударам судьбы.

Вид экспозиции выставки «Ян Фабр. Рыцарь отчаяния — воин красоты» в Государственном Эрмитаже. Фото: Валерий Зубов

«Эй, какое приятное безумие!»

Безумием у Фабра заведуют его любимые птицы — совы. Он переворачивает символику совы как символа мудрости: совершенный мудрец может позволить себе вести себя как дурак, да еще и скажет, что ему это приятно. «Безумие» у Фабра — не сумасшествие, а именно что недостаток ума, малоумие, глупость. В этом смысле он прямо наследует традиции фламандской живописи с ее бесчисленными деревенскими дурачками, извлекаемыми «камнями глупости» и назиданиями, как не надо делать. Стеклянные совы сидят на фальшстенах в Рубенсовском зале, золотые совы пялят глаза из витрин в Аполлоновом зале, и в Южном павильоне Малого Эрмитажа «Обезглавленные вестники смерти» — семь сов, опять же сделанных из настоящих совиных перьев (хотя это не чучела, а рукодельные скульптуры размером много больше реальных совиных голов), — вперяют леденящий взгляд стеклянных глаз в зрителя и дальше. Дальше, кстати, прямо напротив павильона, находится эрмитажный зал с одним из самых популярных экспонатов музея — часами «Павлин», а павлины у Фабра тоже присутствуют в зале Рубенса как освященные веками символы тщеславия.

Ян Фабр. Карнавальный шатер. 2016. Хромолитография, карандаш, цветной карандаш, уголь. Фото: Пат Вербрюген, © Angelos bvba / Jan Fabre

«Карнавал»

Очень симпатичная, уютная серия малоформатной графики раскидана по Петровской и Романовской галереям. Крошечные, буквально «шесть на девять» цветные рисунки Фабра напоминают винтажные открытки. Для увеличения очаровательности они взяты в паспарту из красного бархата в золоченых резных рамках и снабжены латунными табличками с подписями, такие в Эрмитаже сопровождают живопись, приобретенную в XVIII–ХIХ веке. Серия «Карнавал» представляет собой зарисовки карнавала — и прелестно рифмуется с выставленными здесь же Брейгелями, а симметричная серия, иллюстрирующая поговорки — «Заставь кота сметану сторожить», «Кот из дома — мыши в пляс», — и вовсе без швов продолжает цикл «Фламандских пословиц». Фабр не отказывает себе и в самоиронии: его «В поисках утопии» изображает самого художника в образе маленького мальчика, который оседлал черепаху и пытается подгонять ее кнутом. Фабр любит этот сюжет: в 2003 году он сделал такую же, только очень большую, скульптуру из полированной бронзы, которая выставлялась во многих городах мира, от Флоренции до Праги.

Ян Фабр. Преданный экстаз смерти. 2016. Дерево, надкрылья жуков. Фото: Ливен Герреман, © Angelos bvba / Jan Fabre

Мозаики

Мозаики в зале Йорданса висят выше собственно Йорданса, а также двух картин его современников, выбранных Фабром специально для этой выставки: «Адама и Евы» Гендрика Гольциуса и «Кефала и Прокриды» Теодора ван Ромбоутса. От Йорданса здесь «Бобовый король» и «Пир Клеопатры». На всех картинах — грешные излишества, сексуальные и желудочные. Им Фабр противопоставляет свои мозаики — очень красивые, поскольку сделаны они из переливчато-зеленых надкрылий жуков-златок. В большинстве картин, от которых Фабр отталкивается, фигурируют собаки, но в мозаиках Фабра они становятся главными героями: наравне с часами и черепами, обязательными участниками vanitas, собаки у него повсеместны. Они, как и в классической живописи, символизируют верность и преданность, но на мозаиках они одиноки, так что возникает вопрос: преданность — кому? Где хозяин? Он мог умереть, мог просто бросить пса — и пес из олицетворения любви и верности превращается в олицетворение одиночества.

Здесь же, в центре зала две симметричных скульптуры Фабра: скелеты собак, опять-таки выложенные зелено-перламутровыми панцирями жуков, сжимают в зубах чучела попугаев ара: попугаи символизируют тщеславие, за внешней яркостью которого ничего не стоит.

Ян Фабр. Джоанна Гентская. Из серии «Мои королевы». 2016. Белый каррарский мрамор. Фото: Пат Вербрюген, © Angelos bvba / Jan Fabre

«Мои королевы»

Эрмитажный зал Ван Дейка задумывался как входной зал Нового Эрмитажа: зрители должны были с лестницы попадать прямо туда. Так что зал служил еще и залом русской славы: он украшен по всему периметру профилями выдающихся фигур культуры — здесь и Брюллов, и Угрюмов, и Лео фон Кленце. Фабр вдохновился этим оммажем культурным деятелям и сделал свой собственный пантеон культурных деятелей: его большие рельефы драгоценного каррарского мрамора — профили его собственных кумиров. Ассистентов, точнее ассистенток, самого художника. Обычные женщины, почти все немолодые, морщинки, очки, — одна у него отвечает за скульптуру, другая — за перформанс, третья — за видео, и без их безымянных и невидимых зрителю усилий Фабр бы не состоялся. Чтобы снизить пафос, Фабр наряжает их в карнавальные колпаки. А посередине зала стоит статуя девочки-подростка в джинсах — это и правда королева (правда, будущая) Бельгии: принцесса Елизавета Тереза Мария Елена Бельгийская, сейчас ей пятнадцать лет. Фабр возносит своих незаметных ассистенток, а принцессу крови изображает обычной девочкой, уравнивая их в почтении: даже каррарский мрамор у него начинает выглядеть как демократичный гипс.

Вид экспозиции выставки «Ян Фабр. Рыцарь отчаяния — воин красоты» в Государственном Эрмитаже. Фото: Валерий Зубов

«Я позволяю себе истекать»

Скульптура, которая встречает зрителя в начале выставки (если идти по ее официальному маршруту) в Аполлоновом зале Эрмитажа — человек в джинсах и пальто, уткнувшийся носом в репродукцию картины Рогира ван дер Вейдена «Портрет турнирного судьи». Это, надо полагать, и есть сам Фабр. В ван дер Вейдена он не просто уткнулся носом, а этот нос себе реально расквасил: на полу под ногами искусственного человека натекла лужица крови. Пожалуй, трудно придумать более прямую метафору того, «что хотел сказать художник» всем своим творчеством: его не столько интересует реакция современников, сколько возможность «влезть» в историю искусства, выяснить отношения с классиками, может, даже как-то слиться с ними. И это не всегда проходит безоблачно — бывают у художников и травмы на этом пути. Фабру травмы не в новинку: многие его рисунки, в том числе и в этом зале, выполнены бурым пигментом — это собственная кровь художника.

Другие его работы тоже представляют собой напряженный диалог: объект Фабра Salvator Mundi («Спаситель мира») — сфера, выложенная его любимыми золотисто-зелеными надкрыльями жуков, с торчащим из нее чьим-то позвоночным столбом, — рифмуется с выставленным здесь же холстом «Христос благословляющий» неизвестного автора XVI–XVII века, где Спаситель тоже держит в руке увенчанную крестом сферу, только отражающую весь мир. А три золотых жука-скарабея, выставленные на высоких, под потолок, подиумах в трех углах зала, несут на себе символы поклонения: крест, оливковое дерево и епископский жезл.

Вид экспозиции выставки «Ян Фабр. Рыцарь отчаяния — воин красоты» в Государственном Эрмитаже. Фото: Валерий Зубов

«Череп с зайцем»

Зал Снейдерса в Эрмитаже увешан натюрмортами. Снейдерс писал продуктовые лавки, его современник и соотечественник Паульвель де Вос — сцены охоты. Именно к одной из «лавок» Снейдерса, где в ожидании покупателя великолепно лежит кишками наружу убитая дичь, Фабр прицепил инкрустированный все теми же его любимыми надкрыльями жуков череп, в зубах у которого болтается чучело зайца. Этот объект, наряду с выставленными в здании Главного штаба чучелами собак и кошек, вызвал возмущение публики: как можно, невинно убиенный зайка в музее?! То, что здесь же на картинах классиков-натюрмортистов невинно убиенные зайки и другие животные представлены гораздо более натуралистично, почему-то никого не волнует. Между тем, зайка и держащий его в зубах череп — лишь часть инсталляции из 17 черепов в этом зале, и у каждого в зубах тоже кто-нибудь дохлый (мышь, курица, но их же не так жалко, как зайку) или клок шерсти — той самой шерсти белок, колонков, свиной щетины, из которой испокон века делаются художественные кисти. В центре зала, усугубляя vanitas, стоят два объекта, тоже сделанные из чучел: на инкрустированных надкрыльями жуков фрагментах человеческого скелета уселись павлин (символ тщеславия) и лебедь (символ глупости). Они так и называются: «Глупость опирается на смертность» и «Тщеславие опирается на смертность».

Вид экспозиции выставки «Ян Фабр. Рыцарь отчаяния — воин красоты» в Государственном Эрмитаже. Фото: Валерий Зубов

«Карнавал мертвых дворняг» и «Протест мертвых бездомных котов»

Те самые работы Фабра с чучелами домашних животных, что вызвали волну истеричного протеста. Родина Фабра, Бельгия, подписала Конвенцию по обращению с домашними животными (которую, кстати, не подписала Россия), гарантирующую домашним питомцам право на достойную жизнь и достойную смерть. В частности в Бельгии владелец не может просто закопать своего умершего питомца где-нибудь под деревом: он обязан утилизировать труп через специальную службу, что довольно дорого стоит. Последствия оказались неприятны: некоторые бельгийцы, чтобы не платить денег, стали просто выносить своих только что умерших, а иногда и даже еще живых больных животных на дороги, чтобы их переехали машины и животное проходило бы по документам как бездомное, погибшее в ДТП. Вот где жестокость-то, а не у Фабра.

Фабр собирал эти трупы и «возрождал» их путем таксидермии. Неизвестно, сколько из этих погибших на шоссе собак и кошек действительно были бездомными, а скольких выкинули «хозяева». Фабр показывает и жестокость смерти, и человеческую жестокость во всей неприглядности: звери у него застыли в смертных позах. Фабр извиняется перед ними за все непутевое человечество: перед чучелами кошек он ставит мисочки с молоком, перед собаками — со сливочным маслом, пытаясь хоть после смерти дать человеческим спутникам ту заботу, которой они не получили при жизни. Животные, как и модели в «Моих королевах», тоже наряжены в карнавальные колпаки, вокруг них вьются разноцветные ленты серпантина: Фабр подчеркивает, что жизнь и смерть каждого из нас, будь то человек или бездомный кот, так же быстротечна, как карнавал. А дальше ждет смерть.

Ян Фабр, Илья Кабаков. Встреча. 1997. Кадр из видео. Фото: © LIMA

«Встреча»

В 1997 году Ян Фабр встретился с Ильей Кабаковым. Два знатных любителя насекомых решили поговорить о них. Художник и модель, так сказать. Фабр нарядился в костюм жука — того самого жука, чьи переливчатые надкрылья стали его излюбленным материалом, а Кабаков, конечно же, в костюм мухи. И вот они готовы были часами разговаривать о жуках и мухах, о том, что строение тела жука совершеннее анатомии человека, о том, что мухи боятся жуков, о том, что муха — олицетворение коммунального быта, а жук — сверхчеловек, экзоскелет которого намного надежнее защищает жучьи внутренности, чем наше несовершенное тело защищает нашу ранимую душу... Диалог, начинавшийся как душевный разговор на так любимой Кабаковым кухне, сам собой перешел в перформанс, перформанс повлек за собой серию рисунков, и все это можно увидеть в здании Главного штаба, где, кстати, в постоянной экспозиции имеется «Красный вагон» Кабакова, так что всё к месту.

В оформлении материала использован фрагмент фотографии Валерия Зубова, сделанной на выставке «Ян Фабр. Рыцарь отчаяния — воин красоты» в Государственном Эрмитаже.

 

Публикации

События

Комментарии
Rambler's Top100